диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Category:

Сегодня в "Деловом Петербурге"

http://www.dp.ru/a/2015/11/26/Bivali_i_podlej_i_huzhe/
(беседа была в середине октября)


Самый известный православный миссионер, служащий вне штата, - о том, как устроен организм РПЦ и почему он болеет теми болезнями, которых нельзя не замечать

- Простите дурацкий вопрос, отец Андрей: но кто вы? Каков ваш статус? Профессор без кафедры, священник без службы? Правда ли, что в РПЦ вы почислены за штат? Если служите, то где? Можно ли вас назвать православным диссидентом?
- Кажется, к концу жизни я стал по социальному статусу близок к тем, кого любил с юности. Феномен русской православной культуры в том, что люди, которые составляли ее гордость, трудовую книжку в церкви не держали. Будь то Чаадаев или Хомяков, Гоголь или Бердяев, Владимир Соловьев или Семен Франк. Они просто верили и просто думали, не получая за это деньги ни в Синоде, ни в академиях.
Что касается моей службы, то да, я «за штатом», и в этом заключается одна из степеней моей свободы. Но за штатом я был все 25 лет своего диаконского служения. А служу я в храме Михаила Архангела в Тропарево, который каждый год показывают в финальных кадрах фильма «Ирония судьбы, или С легким паром!».
И, завершая ответ: диссидентом я себя не считаю. Просто традиции продолжаются. И надо мной не висит топор, называемый «корпоративная солидарность».

- Со стороны вы напоминаете обновленца-марксиста, такого советского публициста типа Лена Карпинского, мечтающего о коммунизме с человеческим лицом, которого выгнали за это с работы и дали понять, что еще чуть-чуть – и отберут партбилет, т.е. запретят в служении…
- Знаете, всё, что с человеческим лицом, мне нравится, поэтому я не буду такой параллелью оскорбляться. Мне бы очень не хотелось, чтобы у русской церкви была судьба СССР и КПСС. Тем не менее, я полагаю, что в церкви нужна этическая и, как минимум, этикетная реформа. Знаете, этикет - это такая штука, которая влияет на многое. Если люди позволяют начальнику хамить, тыкать, кричать чуть не матом, - это маркер, который показывает культуру внутренних корпоративных отношений и степень ее этизации. И то, что внутри церкви, морального института, существуют почти уголовные отношения – это очень печально.

- Этим замечанием вы, вероятно, удивите тех, кто ходит в церковь лишь на Пасху. Что вы имеете в виду под «почти уголовными отношениями»?
- Может быть, даже те, кто часто посещает службу, будут удивлены невероятным количеством поклонов перед руководством, которыми сопровождается само богослужение. Поклоны от пономаря к диакону, от диакона к священнику, от священника к настоятелю, от настоятеля к епископу и так далее. И принимающий поклоны ими подталкивается к примитивной формуле: ты начальник, я дурак, я начальник, ты дурак.
Года 4 назад я спросил человека из близкого окружения Патриарха, остался ли там хоть один человек, который может сказать Патриарху «нет» два раза подряд. Мне было сказано, что таких людей уже больше нет.

- Вы невольно повторили вопрос, который Борис Акунин, уже уехав из России, задал в своем ЖЖ: остались ли в Кремле люди, пусть даже чуждых политических взглядов, которых можно назвать порядочными людьми?
- Возможно, это и правда так. Я же повторю: простая этикетная реформа значила бы многое. Так католики отказались в свое время от целования туфли Папе Римскому. Мелочь, но она изрядно прибавила уважения к католической церкви. Мелочи важны. Соблюдение формальностей в трудовых отношениях. Чтобы у священника, например, была трудовая книжка с адекватными записями. Чтобы были трудовые договора. Чтобы процедуры увольнения или перевода совершались в соответствии с трудовым кодексом.

- Вы хотите сказать, священник сегодня находится в положении ведущего телевизионного ток-шоу, с которым обычно подписывают контракт ровно на 1 месяц, а иногда – на 1 передачу, который можно и не продлять?
- Нет, это не так, потому что у священника контракта вообще нет. А я за то, чтобы было больше формализации в церковной жизни. Не той, которая умножает власть начальства, а той, которая может защитить подчиненных.

- Вернусь к параллели с СССР. Как случилось так, что институт, на который в перестройку уповали многие, декларирующий гуманизм, нестяжательство и справедливость, превратился чуть не в образец нетерпимости и невежества? В XVII веке шведский богослов Иоганном Ботвиг писал диссертацию «Христиане ли московиты?», - ну, сегодня можно о том же снова спросить.
- Не могу согласиться с вашим выводом, но для меня этот вопрос звучит так: чему мы, церковь, научились за горчайший для нас ХХ век? За последние 25 лет нашего ренессанса ни на официальном уровне, ни даже на уровне богословский дискуссий не был поставлен вопрос: «за что, Господи?!». Вот это меня пугает: нет желания осмыслить опыт гонений не с точки зрения неправды палачей, а с точки зрения неправды нашей, накликавшей палачей. Что было не так в нашей государственно-церковной жизни до 1917 года? Что заставило Господа, который, с нашей точки зрения, является владыкой истории, пронзить нас каленым железом?

- До 1917 года православная церковь точно так же преследовала старообрядцев…
- Я об этом и говорю! Какие были наши грехи в предыдущих столетиях, что все это к нам вернулось?! Потому что с официальной точки зрения мы белые и пушистые, жили все духовитее и духовитее, а потом вдруг злые жидомасоны наслали большевиков… Это очень небиблейская точка зрения, нехристианская и бесперспективная. А у нас, к сожалению, этот вопрос даже не ставится.
Как и второй вопрос – какое отношение аппарат церковный, вышедший из Советского Союза, имеет к новомученикам? Грубо говоря, эти люди, составляющие аппарат – в какой степени они люди той, гонимой, церкви? Или они ее антиподы на самом деле? Вот это серьезная вещь.
И третий уровень размышления… В начале 1990-х я был пресс-секретарем патриарха Алексия. Поэтому могу свидетельствовать, что тогда нигде даже не обсуждалась церковная стратегия. Режим правления патриарха Алексия был ситуативным: что удастся – то делаем. Вот появлялся, скажем, спонсор какой-то, готовый лить дорогие колокола – хорошо. Но никто не говорил ему: послушайте, сейчас нужны не колокола, а книги, чтобы разослать по библиотекам! И тем более не было серьезной рефлексии, какой мы ходим видеть церковь в современном обществе. Расширяемся, расширяемся… А пределы саморасширения есть? А какие средства мы сами определяем как недопустимые для нас же? Есть ли у нас внутренние табу? Скажем, в этом году просочилась информация, что митрополит Петербургский и Ладожский Варсонофий написал письмо командующему Северо-Западным военным округом с просьбой предоставить солдат и курсантов для проведения крестного хода в день Александра Невского. Это просто по старому советскому анекдоту!

- «А вот за это, батюшка, можно партбилет на стол положить»?
- Да, да, да!.. Сложный бартер… Я уже года два говорю: вот представьте, что мы оказались в «кармическом» вакууме. Ничто не мешает сбытию наших мечт. И вот пусть разные люди соберутся и помечтают на условиях, что их желания станут законом для всей Вселенной.
Пусть в мечтах вся власть перейдет, например, к антиклерикалам: что вы разрешите и запретите людям, отличающимся от вас? Вы колокольный звон запретите или нет? А воспитание в семьях в христианском духе, чтобы дети постились и молились? А что разрешит другим ЛГБТ-движение, если у него будет власть? Но точно также это касается и религиозных людей. Что разрешат мусульмане, если вся власть в России будет у них? А что – православные? И что запретят? Мне бы очень хотелось почитать такие честные «списки мечт» каждой из этих групп. И потом решить, кто опаснее, и для кого намордник должен быть плотнее.

- Это столь перспективная идея, что я почти забыл про вопрос, на который вы так и не ответили: что случилось с церковью, что она стала напоминать церковь Савла, а не Павла?
- Я некий эскиз ответа давал неоднократно. Мы знаем, какие именно места в церковной жизни прожигал огненный меч страданий в ХХ веке. Это именно те наши нервы и органы, которые были связаны с политикой и политиканством. Значит, насилие, которое мы, церковники, ранее совершали над людьми – оно нам и откликнулось. В том числе и слезы сгоревших старообрядцев XVII-XVIII веков. И когда я сегодня из уст патриарха слышу, что русская церковь никогда никого не притесняла, я теряю дар речи. Такие декларации требуют полной ампутации всей исторической памяти.

- Следующий закономерный вопрос – что вы предлагает делать?
- Как человек с философским вкусом могу предложить лишь одно: думать. Посмотреть оба сериала «Борджиа», например. Как-то ведь католическая церковь все-таки смогла этим переболеть?

- Вам скажут, что католическая церковь прошла раскол и реформы, но при этом половина зеркала разлетелась на отдельные осколки…
- Но мы же считаем себя умнее католиков? А умный человек учится на чужих ошибках.

- Есть гипотеза, что нынешний российский политический сюрреализм свидетельствует об ускоренном движении назад, к 1991 году. Если это так, то, когда все рухнет, вскроются агентурные и личные дел пастырей и архипастырей. После чего служение многих из них станет невозможным. Какие церковные силы могут тогда выйти наружу? Что после этого может произойти?
- Я не сторонник фразы «бывали хуже времена, но не было подлей». Как человек, немножко знающий церковную историю, я знаю, что бывали и подлей, и хуже. Поэтому умный христианин, я думаю, должен держаться за Евангелие, и при этом помнить, что Христос пришел не к чистеньким, и что дурное в Церкви, в конечном итоге, определяется нами самими – тем, что мы позволяем себе и с собой. Я смотрю в зеркало, и я вижу, что я не идеальный христианин. И это снижает планку моего ригоризма по отношению к моим сослужителям и начальникам. Христос ведь как-то терпит созданную Им церковь. Что касается сил, то в «Борджиа», скажем, показан бунт адептов Савонаролы, когда дети идут и громят все на своем пути…

- …и который в итоге приводит к костру, на котором сожгли самого Савонаролу.
- Это я уж так далеко не могу смотреть. Такой бунт возможен, но я не сторонник всесокрушающего народного низового бунта. Это касается и светской, и церковной жизни. Но все же, видя, что в 1980-х в церковь через Бердяева и Достоевского пришло много молодых людей, надевших потом рясы, я очень надеялся, что именно это видение христианства станет мейнстримом.

- В свое время ректор петербургской духовной академии Владимир Сорокин рисовал другую картину: что на подъеме гигантского интереса к христианству в священники рукополагали многих из тех, кого не следовало. Был дикий кадровый голод. И это породило тьму проблем, связанных с невежеством священников, с их антисемитизмом и так далее.
- Эта уже позже – в 90-е. Да, наши духовные училища начала 1990-х годов были курсами младших лейтенантов образца 1941 года. Показали, с какой стороны винтовка стреляет – и под танки. Да, это был массовый набор людей во многом случайных, но дальше? Мы, священники, - может быть, единственная профессиональная группа в России, в которой нет курсов повышения квалификации. Вот с чем ты вышел из семинарии – с тем и живи, постепенно забывая… И вся эта беда повторилась при патриархе Кирилле. Он человек влюбчивый, поэтому он влюбляется в какие-то проекты, но быстро забывает. Например, была у него идея общецерковной аспирантуры как кадрового резерва.
Откуда берутся в церкви епископы? Не будем ходить далеко, возьмем XIX век. Там карьера строилась так. Студент духовной академии принимает монашеский постриг, по окончании его отправляют преподавать в провинциальную семинарию, со временем он становится проректором и ректором, потом его отправляют настоятелем в монастырь, потом Синод в Петербурге принимает решение направить его помощником правящего епископа, и через какое-то время он уже получает кафедру. При этом за биографиями этого так называемого «ученого монаха» следили структуры Синода. Для Синода это был кадровый корпус. Что произошло в 1990-е годы? Вот есть епископ где-то в глубинке, и есть молодой монах, который по каким-то причинам ему симпатичен, он хочет сделать его викарием и подает документы в патриархию, на что Патриарх говорит: «Тебе с ним работать, ну, хорошо». Москва, по большому счету, никак не подбирала людей и не выращивала кадры – и это тяжкое наследие патриарха Алексия II.

- Которая коснулась и патриарха Кирилла? Он-то проходил в академии двухлетний курс за год, через год после выпуска - архимандрит, в 28 лет – ректор. Скорость подготовки красных командиров!
- Напротив. Вот он-то оказался в инкубаторе кадровом под митрополитом Никодимом! А у Никодима был определенный вкус в подборе людей, и он старался им обеспечить карьерный рост. И при нем был своего рода домашний детский сад, такая домашняя школа будущих архиереев. А при Алексии получилось, что эти птенцы росли вне поля зрения патриархии… Что предложил патриарх Кирилл в первые годы своего понтификата? Он предложил, чтобы перспективные монахи с академическим образованием приезжали на несколько лет в Москву, вели научную работу, но при этом были на глазах и под рукой у руководства патриархии.
Что потом произошло? Патриарх решил, что нужно срочно раздробить имеющиеся епархии, в 3 раза увеличить количество епископов, и планка требований к епископату резко упала. И сегодня в епископы попадают люди, которые при Алексие не имели на это никакого шанса. Люди с купленными дипломами, сомнительными страницами в биографии. Возьмите историю с назначением настоятелем Исаакиевского собора мордовского архимандрита Серафима, в миру Михаила Шкредя…

- Да, примечательная была история, со скандалом, устроенным директором музея «Исаакиевский собор» Бурцевым, отчего Шкредя, полагаю, в итоге и сняли… Но все же: почему сегодня православие вдохновляет людей крушить статуи, а не идти к грешникам и прокаженным, например, к ВИЧ-инфицированным? Какой механизм обеспечивает производство нетерпимости с одновременной оскорбленностью в религиозных чувствах?
- В мире православия есть и волонтерские движения, которые помогают больным... Но есть и мейнстрим, заданный лично Патриархом. Мейнстрим на демонстрацию своей оскорбленности и на проявление такого властно-самцового начала. Не дадим спуску! С 2012 года это началось. В этом, собственно, и состоит главный вопрос, в котором я не могу согласиться со своим Патриархом. Ему кажется полезным для церкви выглядеть как одно из силовых ведомств. Мне это кажется очень не полезным.

- А что произошло в 2012 году?
- А тогда случился известный танец девушек в храме Христа Спасителя, и это было использовано как повод, чтобы радикально изменить имидж церкви.

- В итоге сегодня символами практического православия стали, условно говоря, Энтео и Милонов. И здесь интересна официальная реакция церкви на действия того же Энтео. Спикеры патриархии неизменно говорят, что если Энтео нарушил закон, то пусть отвечает по светскому закону. Но ведь Энтео –прихожанин московского храма. Почему тогда «воспитательных» выводов на уровне епархии? Насколько я понимаю, там большой выбор средств - от порицания до наложения епитимьи?
- Реакция Чаплина и компании показывает, что они считают церковь некомпетентной вынести свою нравственную оценку действиям Энтео. Дескать, пусть светская инквизиция это решает. Светская инквизиция – это хорошо. Но обычно оценки религиозной организации строже, потому что церковь имеет дело с понятием греха, которое гораздо шире понятия правонарушения. Поэтому приступ правового мышления у Чаплина и Легойды говорит, скорее, об их лицемерии и внутреннем согласии с Энтео. Кстати, не так давно в газете «Известия» Максим Соколов привел подборку высказываний лидеров русской церкви, положительно оценивавших Энтео и его сподвижников… А что касается духовника Энтео, он, похоже, завидует своему духовному чаду: «Мне-то сан не позволяет, а ты вот от моего имени врежь!».

- Каким образом формируются такие духовные наставники?
- Путем чтения ударной патриотической литературы, где вся слава России – это слава армии и флота, где все проблемы решаются путем давления, и при этом наша страна и наша сторона всегда права.

- Коль речь о книгах. Если зайти, например, в магазинчик Primus Versus в Москве на Покровке, который такая домашняя книжная лавка для студентов Свято-Филаретовского института, и попросить дать что-нибудь современное, по накалу близкое религиозной мысли Бердяева или Розанова, там разведут руками. Таких религиозных публицистов сегодня нет. Почему?
- Здесь я как раз не буду пессимистом. Я думаю, в некоторых отношениях наша церковь как подросток, у которого непропорциональное развитие частей организма. Дело в том, что в 70-х годах прошлого века размышлять на тему православного богословия в СССР могли только историки и филологи, но не философы. В итоге такие люди, как Сергей Аверинцев или Гелиан Прохоров, придали высокому русскому богословию черты источниковедения, истории и филологии. Это и в самом деле то, что нужно русскому богословию, чтобы преодолеть «белибердяевщину». Потому что слишком легко Бердяев переходи к широким историософским обобщениям. Еще проще это было делать его эпигонам. Когда по двум-трем случайным фактам строились концепции и делались цивилизационные выводы… Это была удивительная черта русской философии рубежа XIX-XX веков. В ней серьезная, настойчивая религиозная мысль, которая готова была вопрошать, а не просто повторять язы катехизиса, сочеталась с нетребовательностью к источникам, к фактам. Поэтому логично, что на смену богословствующим философам пришли историки и филологи. Сейчас в нашей церкви есть замечательные патрологи, которые умеют работать с рукописями. Пришло очень нужное время буквоедов. Но я полагаю, что через поколение мы снова попробуем философствовать, однако, уже пройдя нормальную школу текстологии.

- Поскольку это интервью для деловой газеты, уместен вопрос о том, насколько корректно говорить об РПЦ как о ЗАО, ведущем бизнес во внеконкурентной среде, не платящей налоги, не предоставляющей финансовой отчетности и т.д.? Порою, кстати, вопреки своим уставным документам, где помянуты убитые Богом за скрытие финансовой отчетности первохристиане Ананий и жена его Сапфирия? И где рядовой акционер ЗАО РПЦ, прочесть финансовый отчет управляющей компании?
- Знаете, в недавнем интервью протоиерея Александра Пелина Фонтанке.ру по поводу Исаакиевского собора меня как раз изумила его улыбчивая уверенность в том, что если вы попросите годовой финансовый отчет какого-либо прихода, то вы его получите. Если даже какой-то настоятель сдуру даст копию, епархия сделает так, что этот настоятель надолго запомнит свою избыточную открытость. Отчетности нет ни на каком уровне. Настоятель не рассказывает о доходах и расходах прихожанам, епископ – священникам, а патриархия - епископам.
Я уже не раз говорил, что мои наблюдения за финансовой жизнью церкви порождают во мне конфликт веры и знания. Моя научно образованная память помнит задачку про бассейн с двумя трубами: по трубе А вода в бассейн вливается, по трубе Б выливается. Вот за 30 лет своего нахождения при церкви я так и не смог найти трубу Б. То есть я вижу много труб, по которым наполняются бюджеты епископов и патриархии, но пока не смог найти трубу, по которой эти средства обратно в церковную жизнь выливаются. Я не знаю ни одного церковного проекта, который финансировался бы за счет именно этих денег, а не спонсорских или государственных средств. И я бывал на многих епархиальных собраниях, и там главный, а порой единственный сюжет встречи епископов со своими священниками – это деньги. Мол, такие-то приходы запаздывают, такие-то не выполняют свои обязательства.

- У приходов есть плановые обязательства?!
- Естественно, епархия им спускает план.

- Но разве на свечках много заработаешь?
- Почему же? Свечки как раз дают 400-600 процентов прибыли. Но в продаже свечей выше себестоимости нет проблемы. Проблема в непрозрачности расходования этих средств.

- Хорошо, а кто решает вопрос о том, сколько тратить на содержание резиденции патриарха? Или о том, сколько этих резиденций ему нужно?
- Это только он сам принимает такое решение. Это даже не утверждается формально Синодом.

- Мне приходилось слышать остроумцев, предлагавших над входом в каждую из резиденций повесить «Игольное ушко».
- Это было бы полезно.

- С деньгами связано и нашумевшее предложение о передаче РПЦ Исаакиевского собора. Насколько могу судить, при этом церковью предлагалось убытки национализировать, а прибытки приватизировать.
- По большому счету так. При этом степень непродуманности этой инициативы просто зашкаливает. Если бы настоятелем Исаакиевского собора был назначен отец Александр Федоров, возглавляющий кафедру церковных художеств петербургской академии, или отец Георгий Митрофанов, историк, – это было бы понятно, и музейщикам можно было не очень опасаться за будущее. Но когда назначается откровенный авантюрист без всякого образования, то интерес за этим может стоять только финансовый.

- Моему знакомому священнику, предстоит воскресная проповедь в соборе в присутствии владыки, он написал текст и сдал на проверку, получил выверенный текст и пишет мне: «Я чувствую, что просто с души воротит – не хочу я туда идти и что-то округлое говорить! Не хочу вместе с ними служить, вместе с ними молиться. Это мое нежелание – это моя гордыня, мои комплексы и т. п.? Или я всё же прав и дело обстоит куда хуже: служить с ними, молиться с ними, поминать нанопыльного патриарха – значит предавать Христа? Как этот вопрос решает для себя о. Андрей Кураев?».
- Да, к сожалению, это некий налог, который приходится платить за возможность служения. И в этом смысле нет разницы между выбором священника и обычного советского служащего, человека, педагога, которому приходилось присутствовать на каких-то собраниях и дремать, время от времени поднимая со всеми руку, чтобы не оказаться изгоем. А в утешение этому священнику могу напомнить дневники знаменитого французского католического философа Жака Маритэна. В 1910 г., когда юноша Маритэн впервые взял в руки церковный календарь, его духовник “патер Клериссак очень смеялся по поводу того чувства ужаса, которое охватило меня, когда я увидел фотографии наших епископов” (Maritain J. Carnet de notes. Paris, 1965. P. 92). Потому что одно дело – читать о епископах – святейших преемниках святых апостолов, а другое дело видеть их замечательные лица.

- А вам самому не хотелось ли порвать с РПЦ? Перейти в католицизм, как Чаадаев? Сложить с себя сан?
- Для меня вера – это верность самым светлым минутам своей жизни. И для меня пришла пора эти старые слова подтвердить своей судьбой. Я в церкви видел разное, но в том числе и светлое, и радостное, и духовное, и благодатное. Я не собираюсь моим оппонентам доставлять радость своим уходом. Я не мальчик, и иллюзий, что где-то есть идеальная христианская община или, тем более, что ее можно с нуля создать, у меня нет.

- Но апостолы создавали.
- Совершенно верно. И вот то, что они создали, сейчас такое.

- Чем хуже вы их?
- Тем, что я не апостол. Я не очевидец распятия и воскресения Христа, и моя тень пока еще никого не исцеляла.

- А что вы скажете тем прихожанам, которые порывают с церковью, потому что не могут принять то, что она одобряет сегодня?
- По-человечески могу их понять, но не могу одобрить. Не помню, чьи эти слова по поводу Мартина Лютера, у кого-то из русских философов – «безумный, но честный бунт Лютера».

- Есть тема, которую не могу обойти. Это ваше расследование того, что вы называете гей-мафией в РПЦ. История с митрополитом Анастасием, казанской семинарией и так далее. Мне эта тема крайне не близка, поскольку, с моей точки зрения, сексуальная жизнь человека имеет отношение к морали не большее, чем гастрономические пристрастия: к морали имеет отношение принуждение, насилие. Но в расследованиях вы каждый раз останавливаетесь, когда речь доходит до покойного митрополита Ленинградского и Новгородского Никодима. Того самого, чьим личным секретарем был нынешний Патриарх. Вы боитесь?
- Когда в моих текстах в соответствующем контексте появилось имя Никодима, тогда и последовал патриарший гнев, и я был уволен и из академии, и из МГУ. Но я всегда пишу лишь то, что я знаю. Я в семинарии с 1985 года, к тому времени Никодим уже 6 лет как умер, и я могу свидетельствовать лишь об одном. В каком бы церковном кругу, среди монахов или священников, ни зашла речь о Никодиме в 1980-х годах, константой этих воспоминаний было упоминание «никодимова греха». То есть константой церковной памяти о нем является его гомосексуальная репутация. Рассказов людей, лично от него претерпевших, у меня лет. Поэтому я замолкаю. Я называю какое-то церковное имя в связи с гомосексуализмом, только если совпали 3 фактора. Первое: если у меня ощущение гомосексуальной ауры этого человека. Второе: если слухи об этом до меня доходили. Третье: если есть минимум два человека, которые готовы идти в суд и свидетельствовать именно об этом.


- Я не рад, что заговорил об этом. Продолжать не хочу, поэтому вернусь к вопросам со стороны воцерковленных людей. Вот еще один: «Что должен делать, как должен себя вести христианин в условиях сгущающегося мрака, нарастания наглости и бессовестности? Сидеть и не высовываться? Если бороться, то за что и против чего, какими средствами?»
- Не знаю.

- Не знаете?
- Это вопрос личной нравственной интуиции в каждой конкретной ситуации. Я не могу придумать стандарт поведения для миллионов других людей в миллиардах разных ситуаций. И мне всегда православие было симпатичней католичества тем, что у нас нет этих энциклик, когда человек, сидящий в Риме на троне, говорит всей планете, что они должны думать и делать. У нас эти вопросы решаются на уровне личного пастырства, что менее травмоопасно. Уверяю вас, за последние годы мне много раз приходилось уговаривать священников не подражать мне.

- Каким вам видится будущее РПЦ? Возможен ли, например, у нас бунт кардиналов? Возможно ли на новом витке так и не случившееся в 1990-х церковное покаяние?
- Никогда не говори никогда. Будущее открыто. И что самое главное, оно не в наших руках, а в руках Бога.

- Слишком красиво сказано, чтобы этим завершать интервью.
- История церкви не сегодня заканчивается, ей еще столетия жить. Хорошо, чтобы успокоить патриарха Кирилла скажу: сегодня я не вижу никаких следов кардинальского заговора. Епископат верен своему патриарху и нашему президенту. И будут жить они долго и счастливо…

Дмитрий Губин
Tags: Автобио, Геепископы, Наш папизм
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 177 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →