диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

На Радио Свобода. ч.1.

(аудио тут)
http://www.svoboda.org/content/article/27686948.html
– Я вас приветствую в Праге. Это ведь совершенно не чужой для вас город – вы в детстве прожили здесь несколько лет.
– Для меня Прага – одна из моих родин, потому что, когда мне было 11–15 лет, родители жили здесь и работали. Все знакомые говорили: как повезло, это самый красивый город Европы! Я им не верил: «Как так? Пустили Дуньку в Европу. Впервые за границей, и сразу – самый красивый город. Я поверить в это не мог. Он же советский, наш. Такого не бывает». Сейчас, поездив по миру, по Европе, я могу сказать, что за звание самой красивой столицы Европы с Прагой может соперничать только Петербург.


- Как приятно слышать! Я - человек питерский. И первые 30 лет именно там и прожил. Потом я немножко, правда, пожил и в другом городе на букву «п», в Париже, но все-таки приземлился в Праге. Отец Андрей, а что родители здесь делали, если не секрет?
- Это было удивительнейшее, как потом оказалось, обстоятельство моей жизни, потому что, работали они в католической епархии и в семинарии. Только мы этого не знали, я сам не знал. То есть тот большой зал, в котором мы привыкли смотреть кино, это на самом деле капелла, и сейчас в этом здании снова епархия, снова католическая семинария. А тогда это называлось журнал «Проблемы мира и социализма», международный коммунистический журнал.
И это было очень интересно. Во-первых, мы не были в посольской тусовке, в посольской системе, мы не жили за забором, это очень важно, мы жили в обычном доме, где редакцией арендовались квартиры. Вокруг те же самые чехи. И – сотрудники журнал со всего мира. Скажем, напротив меня по лестничной площадке жил… Теперь я понимаю, что это был профессиональный арабский террорист. То есть он был членом исполкома Движения Освобождения Палестины, соратник Ясира Арафата. А над нами жила шведская коммунистка. Там были очень интересные люди, над которыми висели реальные смертные приговоры в какой-нибудь родной Венесуэле или Чили. Там были люди, у которых были коммунистические именно убеждения.

- Это такой был «сумасшедший корабль»?
- Нет, он как раз не был сумасшедшим. Это были люди со своими убеждениями, со знанием мира, люди не всегда согласные с позицией московского ЦК, но это была действительно очень интернациональная компания. И школа, где мы учились, и бытовая среда, и рабочая атмосфера родителей - это было очень интересно. Потом, спустя годы, оказалось, что это еще и один из мозговых центров того, что позднее назовут перестройкой. То есть многие люди, которые потом работали у Андропова, у Горбачева в аппарате, они как раз из редакционного пражского кружка.

-Какой год был на дворе?
- 1973-77.

- И вы ходили в посольскую школу или местную чешскую?
- Школа при посольстве была. Но, опять же, она была очень интернациональна. Туда ходили дети из посольств стран всего соцлагеря. Там и монголы, и кубинцы, и вьетнамцы, и местные чехи были. Соответственно, теперь я восстанавливаю связи, нашел нескольких одноклассников, живущих здесь, в Праге, так что те годы далеко от меня не ушли. И все же мне грустно сейчас бывать в Праге, грустно потому, что я понимаю, что это был город, в котором были счастливы мои родители, это были лучшие годы их жизни, а мне не удалось их сюда свозить потом, уже когда железный занавес опустился. Можно было выезжать, какие-то деньги появились уже в конце 90-х годов, чтобы можно было приехать сюда не одному, не просто с лекциями. Но получилось так, что каждый раз, когда уже все было наготове - и паспорта, и визы, - родители умирали. Сначала мать, потом отец, и каждый раз буквально за несколько дней до поездки в Прагу. Какой-то такой рок. Наверно, в их памяти Прага должна была остаться той.


– Судя по вашей биографии – а я, конечно, залез в интернет, почитал, – я должен сказать, что о вас написано в интернете больше, чем об апостоле Павле. Просто жизнетворчество Андрея Вячеславовича Кураева. Как с таким началом и с таким образованием вы пришли к вере, что для этого должно было случиться, где мистический поворот?
– На самом деле, по-своему легко было прийти к вере при отсутствии вокруг меня церковных людей. Теперь я могу сказать, что, наверное, самое главное препятствие для роста христианства в мире – это сами христиане, все-таки.

– Невероятное признание!
– Церковь Христос болеет нами, христианами. Болеет уже не первую тысячу лет, и качество христиан, конечно, печальное. Еще Златоуст в V веке говорил, что если двенадцать апостолов просветили всю Вселенную, то что должны были бы сделать мы, когда нас сейчас миллионы? Но как же мы немощны на этом фоне.
А в моем случае… Когда апостолы начинали свой путь… Вы же первый упомянули апостола Павла, не я миссионерствовать начал в этой студии… Так вот, им было в чем-то легко. Пусть империя против них, но зато у них полное единство того, что позднее схоласты назовут эссенция и экзистенция – сущность и существование. То есть христианин – это апостол Павел. Павел = христианин. Нравится, не нравится, но это так. А сегодня мы приходим и говорим: вы не смотрите на меня, на то как я живу, или на то, какие безобразия мы творили в истории, или что происходит сегодня в тех или иных областях церковной жизни, но послушайте Евангелие. Оно все-таки говорит о другом. За две тысячи лет накопился не только добрый опыт, но и опыт разочарований в христианах, в нашей жизни, в наших проповедях, и поэтому сегодня часто приходится из минуса вытаскивать представления людей о нас и нашей вере. У апостолов же, которые начинали от нуля, было удивительное тождество жизни и слова, смерти и слова. И потому им очень многое удавалось.

– А в вашем случае?
– Вокруг был вакуум бытового и исторического христианства. Были только книги. А в книгах все было очень интересно. Книги из спецхрана МГУ или Ленинки, книги умных людей: отца Александра Шмемана и митрополита Антония Сурожского, блаженного Августина и Григория Богослова, Франка и Флоренского.

– То есть для вас вот эта духовная тайна еще и была связана с запретным плодом, поэтому вдвойне влекла?
– Конечно. Логика была такая: если я вижу, что моя родная советская власть врет мне по всяким мелочам, то, может, они соврала и в том вопросе, который она же сама назвала самым главным вопросом философии – "есть Бог или нет?". И очень многое в то время для меня психологически значила рок опера "Иисус Христос – Суперзвезда". Я не понимал, о чем там поют, но сам факт, что это не только бабушек может интересовать, но и рокеров, современную молодежь и западную культуру, подсказывал мне, что в мре христианства, кажется, есть, чем поинтересоваться даже мне, такому умному и современному. То есть, для меня это было снятие определённого табу, разрешение зайти за эти красные флажки.

– То есть, путь к вере может быть каким угодно?
– Есть закон логики: «из лжи следует все, что угодно». То есть исходя из ложных посылок можно прийти даже к правильному выводу. Хорошо, этот закон логики выражала Ахматова: "Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда". Так что даже из неверных посылок можно прийти к очень интересным выводам.

– Вы ведь, насколько я понимаю из вашей биографии, еще студентом МГУ были, когда крестились?
– Да, у меня крещение было на 4-м курсе, на кафедре атеизма.

– Не было ли у вас проблем с начальством университетским?
– Во-первых, я это нигде не афишировал. Предположения у них были, но, надо отдать должное моей кафедре, – максимум было два эпизода «искрения».
Перед вручением диплома научный руководитель, недавно скончавшийся профессор Кирилл Иванович Никонов, отозвал меня в сторонку и сказал: "Андрей, мы знаем, что у вас есть духовник в Троице-Сергиевой Лавре, вы туда ездите. У нас от кафедры только одна к вам просьба: не поступайте в семинарию". Я честно ответил: "Духовника у меня там нет» (это было правдой: духовник был в Москве, а не в Лавре) И в семинарию идти я не собирался в том году, мои мечты смотерли через парочку лет вперед.
А еще при защите диплома нынешний завкафедрой, профессор Яблоков, ставя мне отличную оценку за диплом и давая рекомендацию в аспирантуру Института философии, сказал: "Но имейте в виду, Андрей Вячеславович, в Институте философии тоже бывают чистки". Вот с этим добрым напутствием я и покинул родную кафедру, на которую, как оказалось, мне предстояло еще вернуться через почти десять лет, но уже в качестве преподавателя, к тем же самым моим уже коллегам.

- Скажите, пожалуйста, вот в вашей биографии сказано, что в старших классах школы Андрей Кураев выпускал газету «Атеист». Это где было, в Праге или в Москве?
- Я думаю, что это было уже в Москве. Эта классная стенгазета не была проявлением обостренных антирелигиозных чувств. Там не было ничего антирелигиозного, просто это был период, когда мне очень нравился Марк Твен, вот и все. И я копировал из его какие-то рассказы и остроты.

- То есть, литературный был интерес?
- Да.

- Просто забавно, как человека колбасит (извините).
- Были еще какие-то збавные картинки из Жана Эффеля, бельгийского карикатуриста.


- Да уж, Жан Эффель - это святых вон выноси. Закончили в 1984 году философский факультет. Тема диплома, какая была?
- Тема диплома - вполне пристойная, посвященная философии Семена Людвиговича Франка. Я и сегодня считаю, что это самый серьезный и глубокий русский философ.

– Окончили вы по кафедре истории и теории научного атеизма. В 1985 году вы стали секретарем в Московской духовной академии. Что это значит? Что делал секретарь в Духовной академии и, вообще, как туда можно было попасть? Я понимаю, что у вашего отца были какие-то связи, он был секретарем известного советского философа и администратора. Папа помог?
– Папа помог, но не тот. У нас до сих пор есть какая-то избушка, дача в глубине Тверской области, под Калязином. Лето после моего крещения в 1982 году я провел с родителями на даче. Без храма. В такой глуши, что за хлебом приходилось ездить в Калязин на "Метеоре" или "Ракете", километров за двадцать. И вот однажды я приметил, что там храм есть. И решил: в следующий раз отпрошусь за хлебом, а заодно в храм схожу в воскресенье. Отпросился. Родители были очень удивлены: "Что это, Андрюша, рано утром в воскресенье, куда ты?" – "Очень кушать хочется, куплю хлебушка", – наврал я. Поехал. Мое разочарование оказалось бесконечным – храм оказался музеем. Я в некоем отчаянии брожу вокруг, жду, когда "Ракета" пойдет назад, и где-то вдали вижу другой храм, обшарпанный, в отличие от этого, на первой линии стоял на набережной. И там еще шла служба. Так я познакомился с тамошним отцом Леонидом Черняком, и потом несколько раз к нему ездил, что называется, говеть Великим постом.
И вот он мне и говорит: "Тебе надо в семинарию". И подсказал: "Я тебе дам письмо, там есть доцент Виталий Кириллович Антоник, он ведет Основное богословие, мы дружим, от меня с записочкой придешь".
Это было важно, потому что Советский Союз – это такая культура интимных записок. Сенокосовы потом дали мне записку к отцу Александру Меню. Юра Сенокосов тоже человек известный здесь. И вот я приехал в семинарию, прошу, чтобы ко мне на вахту (там тоже пропускная система) вышел вот этот Виталий Кириллович. Показываю ему эту записку, представляюсь. Реакция его была потрясающая: "Так ты, значит, на философском факультете учишься? Как здорово. Давай, поступай, оканчивай семинарию, будешь здесь мой курс вместо меня преподавать".
Я такого в университетской системе представить себе не мог, чтобы профессор какому-то незнакомому парнишке сказал, что вместо меня будешь преподавать. А он поясняет: "Я-то сам по образованию биолог, мне вся эта философия не очень интересна. Но я польский язык знаю, я белорус, мне интересно католичество изучать, «Сравнительным богословием» заниматься, а «Основное богословие «– не мое".
И он повел меня к ректору. А ректор решил дать мне некий испытательный срок. Дело в том, что в том же году, но чуть позже, я привел к ректору познакомиться (он меня просил, чтобы я привел других молодых людей из университетской среды, кто желает с церковью связать свою жизнь) Тёму Гайдука, который сейчас известен как протоиерей Артемий Владимиров. Кстати, именно он на днях устроил скандал по поводу рассказов Бунина и Чехова в школе средней. Но он имеет право на это как – выпускник филфака МГУ. Вот его сразу ректор взял преподавателем, потому что за ним - филологический факультет, идеологически нейтральный.
А у меня философско-атеистический, тут сразу было нельзя взять. И он предложил мне вступить в профсоюз. Я был членом профсоюза, но работников Высшей школы, а теперь написал заявление: "Прошу принять меня в "Профсоюз работников местной промышленности и коммунального хозяйства". Потому что оформили меня в качестве вахтера. Дело в том, что у попов профсоюза не было, но одно из средств советского контроля над церковной жизнью было именно по профсоюзной линии. Считалось, что попы – буржуи, эксплуататоры, поэтому нельзя их оставлять один на один с нашим рабочим классом. Если кто-то и вынужден у них работать истопником или шофером, обязательно он должен быть в нашем советском профсоюзе. И я был оформлен как вахтер.

– Коммунальное соборное хозяйство. Собственно говоря, близко.
– Просто вахта моя оказалась не на улице, а в кабинете у ректора. Я-то полагал, что реально буду вахтером. Но ректор умный человек, он понимал, что для того, чтобы такого, как я, фрукта взять в церковную жизнь, необходимо, чтобы ко мне привыкли, в том числе и досматривающие органы, и поэтому посадил меня на самое видное место, не прятал на заднем дворе – вот он, привыкайте.
А мне он устроил простой экзамен. К работе я приступил в начале ноября 1985 года, и первое задание от ректора – напиши поздравительную телеграмму с Днем Октябрьской Революции на имя градоначальника Загорска. Что ж, я написал, дело нехитрое, слова стандартные. В данном случае это была проверка не пера, а жизненной позиции: не упрусь ли я рогом и не скажу ли «Как можно?! Это антицерковная революция, как можно поздравлять с ней?!».
Я же показал, что я вполне советский человек, советский верующий, знающий, что кесарю – кесарево…
Знаете, православие – это особая культура, здесь разрешается врать. Культура комплимента, культура лести – это часть православной культуры. То есть, заповедь "не лжесвидетельствуй" – это не клевещи, не говори дурного, чего не было, о человеке. А вот придумать позитив – можно. Сказать девушке, что она самая красивая в мире на день ее рождения, – можно. Сказать начальнику, что он самый галеристый раб на наших галерах – тоже можно. Сказать архиерею, что вы, Владыка, просто ангел нашей церкви, и без вас и ваших святых молитв тут даже картошка бы не росла –тоже можно.

– Гибкая вера – православие.
– Я думаю, что это не только в православной культуре, но и во многих других. Поэтому поздравить с праздничком – написал. И вот я полгода сидел в приемной у ректора, рассказывал ему: кто пришел, а от него получал указивки - кого принять, кого отфутболить. Иногда он поручал отвечать на какие-то письма трудящихся. Когда какой-нибудь молодой человек просит принять его в семинарию, издалека пишет, спрашивает, какие там условия, надо что-то ответить ему. Так прошли эти полгода.

– Вот, что интересно. Не знаю, спрашивали ли вас когда-нибудь об этом, но в биографии в интернете написано следующее: "В 1988 году Андрей Кураев был приглашен на диспут в Коломенский педагогический институт, где профессиональные атеисты были легко побиты каким-то семинаристом". По результатам диспута, вот дальше интересные слова: "Московский обком КПСС вынес специальное постановление о неудовлетворительной постановке атеистического воспитания в Коломенском пединституте", и дальше, просто не знаю, как к этому относиться, "и пролоббировал отправку Андрея на учебу в Румынскую православную церковь". Ну, напрашивается легенда-прикрытие. Обком КПСС заслал его разведчиком в Румынию. Почему не задавили Андрея Кураева? Почему ему дали такую путевку в мир еще большей свободы, интеллектуальных неконтролируемых идей и познаний? Как вы прокомментируете это?
– Сама по себе эта история – из уже 1988 года, февраля. С одной стороны, с неким тщеславием могу сказать, что это была первая со времен Луначарского публичная дискуссия, публичная миссионерская проповедь в советской России. У отца Александра Меня первое публичное выступление было в мае 1988 года, а я вот выпал из гнезда на пару месяцев раньше начал. Немножко, может быть, не рассчитав в том смысле, что тогда с каждой неделей, с каждым месяцем оттепель все громче трещала, ледоход начался в политике, в культуре и, я думал, что и в церковной политике государства что-то начало меняться. Но ошибся. Эта область была еще очень заморожена, там лед треснул только летом 1988 года, когда Тысячелетие Крещения Руси праздновали.
Встреча была в Коломенском пединституте. Почему именно Коломна? Потому что там, на кафедре философии работал дружный для нашей семьи человек, Люда Ермолова(Пичушкова), однокурсница моего отца. Ее мужа в семье называли моим крестным. Меня не крестили, но когда я подрос и спросил, почему дядя Витя мой крестный, мне сказали: «Потому что он к роддому такси подогнал, чтобы маму с тобой встретить. Так что это первый посторонний человек, мужчина, который тебя увидел. Поэтому мы считаем его твоим крестным». Он к тому времени уже скончался, а его вдова работала там, и она позвала меня. Она тоже считала, что времена такие, что можно в режиме дискуссии позволить себе такое.
Но потом партком напрягло то, что я приехал не один. За мной увязался мой знакомый, корреспондент «Московского комсомольца». Он не представился, но он сидел с диктофоном, и они очень переживали: явный журналист, диктофон, а вдруг - засланец Радио Свобода? Мы будем нехорошо выглядеть в западной прессе. Поэтому там чекисты возбудились: что и кто такой? Быстро выяснили, кто я и кто со мной, хотя я только имя назвал, не фамилию.
Актовый зал переполнен, несколько часов шла дискуссия. Всем было вполне очевидно, что победа за мной не «по очкам», а явным нокаутом. Поэтому было постановление московского обкома о плохой постановке атеистической работы в данном институте.
А потом уже сюжет развивался по линии не обкома, а Совета по делам религии и КГБ. Их первая реакция – вычистить меня вон. Меня уволили из иподиаконов ректора, моим однокурсникам прямо говорили (а это выпускной курс семинарии был), что "если ты хочешь быть в Академии, чтобы рядом с Кураевым тебя не было видно". Путь в Академию, мне объявляли, будет закрыт. И если бы дело было решалось только в самой семинарии, то так оно и было бы.

Но в стране шли большие перемены. И в 1988 году, в мае, Аксючиц издал мою статью в своем подпольном самиздатском журнале «Выбор». Сегодня мы понимаем, что КГБ этот журнал курировал, там Аксючиц, Вечеслав Полосин, Огородников был, некоторые другие, тоже понятно, что под псевдонимом, но, кто надо знали, кто какую статью написал. Моя статья чисто богословская - о грехопадении Адама. Библейская тема, никакой политики.

В мае же 1988 года выходит моя первая статья в «Московских новостях», уже под моим именем.
Кроме того, "кураторам" нетрудно было просветить мои связи семейные, чтобы понять, что если сейчас попробовать меня придавить, то будет какой-то писк, а в условиях обостренного внимания всего мира к тому, что происходит в Москве в религиозной области во время Тысячелетия крещения Руси, он может быть слишком слышным, и поэтому лучше не заметить. Политиканства у меня нет, слива секретной информации тоже. Ладно, решили пусть живет. Меня даже, как и других семинаристов-выпускников, в июле включили в состав команды, обслуживающей торжества – чемоданы таскать за иностранными гостями, опять же вместе со всем выпуском наградили патриаршей медалью преп. Сергия Радонежского, а в августе все же приняли в Академию.
Но ректор Академии предложил другое решение моей проблемы: давайте не вашим и не нашим. Чтобы он здесь не развращал молодежь своими речами, но ушел без сканадла, отправим его в заповедник сталинского Советского Союза. Румыния эпохи Чаушеску – это вполне сталинский заповедник. И там, под двойным колпаком, пусть он тихонечко доучивается.
Первым я об этом узнал от чекистов. То есть чекист официально, с корочкой капитана КГБ, пришел ко мне домой, когда я еще только подавал документы в семинарию в 1986 году. И вот на этот раз он тоже, как бы случайно, встречает меня в Лавре. "Андрей Вячеславович, а как бы вы отнеслись к перспективе учиться заграницей?". Я говорю: "Естественно, любой студент мечтает об этом. А какие варианты?" – "Сейчас готовится группа студентов поехать в соцстраны православные – Югославия, Болгария, Чехия, Польша, Румыния. Вы согласились бы?" – "Да, это интересно". – "А куда бы вы хотели?" – "Для меня Чехия, вы, наверное, знаете, родная страна, в Болгарии несколько раз бывал, мне очень нравится. Так что я бы туда или туда". – "Хорошо, мы это учтем".
Учли в том смысле, что ни то, ни другое не дали, естественно. Вот в Румынию послали вместе с моим одноклассником.
Причем, Румынская церковь отказалась от нас. Румынский Патриарх прислал официальное письмо нашему Патриарху, что отказывается нас принять. Под предлогом, что у них здание общежития на ремонте. Что тоже было правдой. Но лишь кусочком правда. На самом деле тогда всех советских студентов из Румынии выгоняли. Чаушеску не нравилась идея перестройки, поэтому связи с СССР разрывались и принимать новых студентов они не могли и не хотели. Тамошняя Секуритатя не разрешила это Патриархии.

- А это чисто Румынская Православная Церковь? Там не было представительства Московского Патриархата?
- Нет, и до сих пор нет. И нас они прнять отказались. Но Патриарх Пимен, которому было послано это письмо, был болен, и это письмо просто никто не прочитал. Поэтому мы прилетели, а нас никто не встретил в аэропорту. Куда ехать? Ну ладно, слава Богу, дали в Патриархии хоть чуть-чуть командировочных, мы их потратили на такси. Привезли нас в Патриархию, я там пробовал на французском объясниться. Мне показывают то самое отказное письмо и вопрошают - Что вы тут делаете? Но потом законы гостеприимства взяли верх. Хорошо, раз вы прилетели, давайте мы снимаем вам гостиницу, поживите пару недель, мы вам покажем страну, как иностранным гостям, а потом - до свидания, к Рождеству (новостильному) вернетесь в Москву. Это был ноябрь 1988 года.

- А деньги? На что вы должны были жить?
- Приходить в столовку богословского института и там питаться.

-А платить за гостиницу?
- А это они сняли нам. Так мы месяц там прожили. Жили голодно и холодно (хоть и зима, но номер не отапливался). И все же концу этого месяца я уже хотел остаться там. По вполне личной и прозаической причине: я понимал, что месяц пропуска академических занятий по древнегреческому языку уже лишает меня шанса на восстановление в родной Академии…
Сходили в посольство, представились. А посольство заинтересовано было, чтобы мы там были - решение-то принято у нас. Поэтому, после долгих переговоров, румыны сдаются: ладно, раз приехали, пусть остаются. Нас поселили в какой-то избушке рядом с храмом семинарским. Причем интересно было, что две комнаты - наши, а третья, проходная, через которую надо выходить на улицу, это комната «инспектора» этого богословского института, и в данном случае было вполне очевидно даже по лицу, что это такой проверенный товарищ в рясе. Соответственно, ни к нам мимо него никто зайти не может, ни мы выйти без его ведома. Так что жить пришлось «под колпаком у Мюллера». И все же два года, проведенные там, я считаю нужными в моей жизни: я увидел нерусское православие.

- Привлекательно оно для вас?
- Во многом - да. Что-то у нас, мне кажется, интереснее, логичнее и разнообразные, что-то - у них. Румыния это такая пограничная культура: между греческо-турецким стилем православия, и русским стилем православия, синодально-европейским. Это и музыки касается, и архитектуры, и многих других вещей. А Румыния это отчасти синтез.

- А православные храмы у них какие, кем построенные и когда?
- Румыния всю свою историю - это православная страна. Это окраина Османской империи, поэтому турки там особо не вмешивались, там были полунезависимые княжества валашские и молдавские. Архитектурно там очень разные стили бывали, но больше всего европейского барокко. Кроме того, надо учесть, что значительная часть Румынии - это Трансильвания, это часть Австро-Венгерской Империи, и там понятно, какие архитектурные стили. Это тоже было очень интересно и важно, потому что есть такой рецепт сохранения старины, архитектурных заповедников. Если городок был богат, а потом внезапно обеднел, или стояло какое-то село, оно стало богатым, когда купцы получили право вывозить хлеб заграницу в 19 веке, рядом река, выход к Волге, село стало богатеть, большой хороший храм построили. А потом железную дорогу провели в ста километрах от этого села. И всё - село загнулось, а храм остался. А когда такое обнищание происходит, то нет денег на апгрейд, чтобы что-то еще более новое построить, в более модном стиле. И старина консервируется. Это секрет Таллина. Пока он был в составе Швеции или полунезависимым орденом, деньги какие-то были, создавалась архитектура для 16-17 веков. Потом он стал провинцией Российской Империи. Не потому, что их не любили, в общем-то эти прибалтийские немцы управляли всей империей, но как-то уже деньги оседали в Петербурге, а не в Таллине. Город замер в своем развитии. И поэтому старый Таллин сегодня это такая целостная жемчужина.
Исключение - Прага. Здесь деньги всегда были, но я восхищаюсь консервативным вкусом чехов, которые не любят без нужды что-то перестраивать, менять, разносить. А вот про Румынию - Австро-Венгерская империя ушла и эти замечательные городки остались с табличками, что такая-то императрица ночевала в этой гостинице в тысяча семьсот лохматом году, одну ночь провела. Так что Румыния оказалась очень разнообразной и очень интересной страной и с православной стороны, и с исторической. Для меня тоже было важно, что я был отвлечен от текущей дискуссии и политики, которая шла на родине.

-Мощнейшая как раз в эти годы.
- И она, и «Ласковый май» прошли мимо меня…

- Все-таки, духовно вы ущербны.
- Да, этого я не слушал и не переживал. С другой стороны, такого рода ссылка позволила сосредоточиться. Я с собой из Москвы увозил чемоданы книг, в основном, на русском, и читал. То есть, я даже к сдаче румынских экзаменов готовился по русским книгам. Время накопления информации – для меня это было важно.

- А что, преподавание на румынском шло?
- Конечно.

- И французский помогал?
- Мешал.

- Ложный друг переводчика, что называется?
- Совершенно верно.

– Как же объяснить после возвращения из Румынии такой феноменальный вертикальный взлет? Вы с 1990 по 1993 год работали референтом Патриарха Алексия Второго. Референтом!
– Референтом, пресс-секретарем и спичрайтером. В те времена это еще не различалось никак.

– Это из пушки на Луну прямо.
– И все же своя логика тут была.
Во-первых – революционное время. В 16 лет командовать полком – самое оно. То есть, сегодня ничего подобного быть, в принципе, не может.
Второе: в советские времена ключевые должности в патриархии раздавал не патриарх, а Совет по делам религий. Поэтому, если ты был в хороших отношениях с властью, ты мог быть «на ножах» с патриархом – и при этом быть его правой рукой. Так вот, с предыдущим патриархом Пименом у Алексия – многолетнего «управляющего делами патриархии» - его были очень плохие личные отношения. С другими московскими церковными ВИПами – тоже. Поэтому их людей он к себе взять не мог.
Но у него, когда он стал Патриархом, не было и своей команды. Он из Петербурга и Таллина. Таллин далеко, это уже почти заграница. Немногие московские интеллигенты уже все разобраны по конкурирующим церковным персоналиям. Алексию нужны были какие-то новые люди, не засвеченные, которые раньше ни на кого в церкви не работали, достаточно молодые москвичи. С московский пропиской огромная проблема, и потому очень трудно перевести «своего человека» из Питера или Эстонии. И тут ему говорят, что есть «незаиграный» человек.
Я ведь, собственно говоря, из Румынии сам попросился назад. Я на каникулы приехал, иду к ректору, говорю: "Владыка, многое изменилось за эти два года У нас новый Патриарх (Патриарха избрали в начале июня 1990 года), новый глава внешне-церковных связей Кирилл (нынешний Патриарх), новый глава Совета по делам религии. Политическая ситуация в стране тоже другая… Может, я могу вернуться, здесь доучиваться, потому что образование у нас лучше, чем в Румынии".
И ректор говорит: "Пожалуй, да, вы правы. Давайте, возвращайтесь, я думаю, мы вас восстановим на 3-м курсе в Академии (я два года окончил в Румынии), параллельно будете что-то преподавать в семинарии или, в крайнем случае, сотрудником библиотеки оформим". Я был счастлив.
В ту пору меня денежный вопрос не интересовали. Отец в "Политиздате" работал тогда, издаваемые им книги были нарасхват, поэтому даже премии он получал приличные. Деньги в доме были какие-то, на еду хватало, а о большем мы и мечтать не могли. Желания были небольшие, в общем. Поэтому я согласен был на все, чтобы в родной Академии побыть.
Через две недели я снова иду к ректору, а он мне говорит: "Я тут с Патриархом о вас. Он – он собирает свою команду. Я ему и предложил: "У меня есть молодой человек с университетским образованием, с опытом жизни и работы заграницей, москвич, может писать, попробуйте его". Как раз сегодня Патриарх служит здесь, в Лавре. Он вас ждет. Подойдите к нему".
Я подхожу. Патриарх говорит: "Говорят, вы умеете писать". Я говорю: "Нет, Ваше Святейшество, я пишу от лености – когда надоедает сто раз одно и то же повторять людям, я сажусь писать". То есть первая фраза, которую я сказал Патриарху, – "нет, Ваше Святейшество". Так что прежде всего я с ним не согласился, и вот в этом русле мы так дальше и работали.
Он дал мне первое, пробное задание – написать предисловие от его имени к какому-то альбому по русской иконописи. Я это сделал, принес, ему понравилось. Подписал. Говорит: "Ну, приступайте завтра, приходите на работу в Патриархию".

– Испытательный срок?
– Нет, уже на работу. Испытанием было написать эту статью. Я прихожу на работу, иду к Патриарху в кабинет получить новое задание, и вот моим первым официальным заданием оказалось написать телеграмму соболезнования по поводу убийства отца Александра Меня. Его убили именно в этот день.

– Ух ты! А вы, я так понимаю, были знакомы с отцом Александром?
– Да. Несколько раз был у него в доме.

– Что вы скажете об этой фигуре? Простите, так налету, по касательной такой вопрос задавать, конечно, нелепо. И все-таки?
– Это был дар Божий для нашей церкви, нашей страны, нашей культуры. Правильно Аверинцев про него сказал, что это "миссионер для племени московской интеллигенции". Так оно и было.

– Аверинцев подчеркнул некоторую светскость Меня в этом, или что?
– Нет. Во-первых, миссионер всегда должен быть более светским, чем обычный батюшка или, тем более, монах. Миссионер стоит на границе двух миров, поэтому должен говорить убедительно для нерелигиозных людей. Миссионер должен говорить на языке тех людей и использовать имена тех авторитетов, которые не в церкви авторитетны, а именно в среде этого племени. Для меня это означало, что миссионер должен цитировать не Иоанна Златоуста и Григория Богослова, а Бродского и Пастернака, что Мень и делал вполне успешно. Естественно, есть всегда опасность для миссионера слишком адаптироваться к своей аудитории, слишком поддакивать ей, не оспаривать тех или иных ее увлечений. У отца Александра такое тоже бывало, когда он бывал слишком "батюшкой Да".

– Можете ли вы сказать, какое почувствовали вы отношение у Патриарха к отцу Александру Меню? Я понимаю, что это один из священников РПЦ и так далее, это понятно все на внешнем уровне. А вот внутренне было ли расположение у Патриарха к Меню или там какие-то кошки бегали?
– Не думаю. Это некий слух, миф, созданный о том, что отец Александр такой священник-диссидент.

– Миф?
– Да. Потому что, во-первых, чисто статусно, чисто формально, по звездочкам на погонах, у него были все возможные награды для священника. Скажем, у меня до моей первой иерархической награды прошло 18 лет - от дьякона до протодьякона. У отца Александра комплект наград был полным и выдавался вовремя. В том числе митра – высшая награда священника. Второе – он практически всю свою жизнь служил на одном и том же близко-подмосковном приходе. Этого очень трудно добиться потому, что священников тогда тасовали по приходам. Такой была кадровая политика советской власти, чтобы батюшка не врастал в общину. Поэтому поповская жизнь была постоянно на чемоданах, с семьей, с детьми, летай по всей области, а то и из области в область. А у него, в этом смысле, жизнь благополучная была.

– Это привилегированный знак?
– Это знак привилегированный. Понятно, это значит, что митрополит Ювеналий, глава этой подмосковной епархии, и Патриархия явно его защищали, огораживали от такого избыточного давления. Есть разные конспирологические догадки о том, почему советская власть на это пошла, понимая, что это человек необычный. Я в 80-е годы встречал такое мнение, что, дескать, это специально КГБ держит два фонарика – отца Дмитрия Дудко и отца Александра Меня, чтобы диссиденты как мотыльки слетались. Одни на священника патриотического склада, а другие, н на либерально-церковного. И чем их ловить поодиночке, лучше отслеживать и контролировать эти известные собрания. Это не означает, что эти священники это знали и для этого трудились. Они просто исполняли свой пастырский долг, каждый, как мог.

– Мы редко понимаем, как нас используют другие.
– Дальше. Те мысли, которые высказывал отец Александр, могли казаться немодными в 90-е годы каким-то церковным кругам, но они абсолютно соответствовали официозу Московской Патриархии. Он же несколько статей опубликовал в "Журнале Московской Патриархии" под псевдонимом. Его экуменические идеи, симпатии к другим религиями, были согласны с официальной линией. Со времен Митрополита Никодима, 1970-80-х годов, это официальная экуменическая линия Московской Патриархии. Так что в этом смысле никакого особого диссидентства не было. Было разнообразие. Ювеналий, а до этого Никодим с симпатией к отцу Александру относились, а также митрополит Питирим. Он опасался его публиковать, но иногда заказывал ему тексты. У него такая сложная игра была, у Питирима.

Не любил отца Александра Меня, пожалуй, лишь один знатный архиерей – митрополит Ленинградский Антоний Мельников, которой после смерти Никодима был назначен на питерскую кафедру. Он возглавлял редакцию "Богословских трудов". Было два периодических церковых издания – ежегодник "Богословские труды" и ежемесячник "Журнал Московской Патриархии". Первый – под Антонием, второй – под Питиримом. И вот у Антония Мельникова был консультант-богослов, Николай Константинович Гаврюшин, нынешний профессор Московской духовной Академии. А тогда – сотрудник Института истории естествознания и техники Академии Наук.
И вот именно Гаврюшин написал памфлет против отца Александра Меня с выражениями, что это постовой сионизма, и так далее, и пустил в такой правоцерковный самиздат машинопись за уже проставленной подписью "А.М." и шепотом, что это Антоний Митрополит.
Знающие люди и до этого знали, что Гаврюшин пишет для Митрополита Антония, тексты, разоблачающие ересь. Скажем, в "Богословских трудах" появилась в середине 80-х годов статья за подписью "А.М." по поводу ереси софиологии, против Флоренского и Булгакова. А глава редколлегии, на первой страничке – Антоний Митрополит. То есть это прочитывалось довольно легко. И вот теперь это подметное письмо стало ходить, и до сих пор очень многие интернет-пользователи цитируют его как слово митрополита. Хотя я не уверен, давал ли Антоний согласие даже на такое его распространение.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments