диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Мой любимый Гароди

Лет в 18 мне попалась книга Роже Гароди «Исповедь человека».
Гароди – член Политбюро Французской компартии, многие годы ее главный идеолог. Но в этой книге он рассказал, как стал христианином. Книга, понятно, была переведена и издана спецтиражом под спецгрифом издательством "Прогресс" в 1975 году.

Ее первые страницы на разочаровали меня и сейчас:

***
Трансцендентность — это противоположность самодовольству. Молиться — значит слушать. Верить — значит допускать неожиданное. Иные именуют это революцией. Это другая сторона той же самой реальности, а также способу борьбы с самодовольством, учащий нас, что нельзя ограничиваться тем, что есть.

Жизнь проходит в направлении, обратном тому, в котором она, как обычно считают, развивается. Мы рождаемся очень старыми, но иногда нам удается, все более вырываясь из тисков старого, завоевать подлинную молодость. С этого времени жизнь достигает своего подлинного расцвета. И нужно следить за тем, чтобы не позволить кривой вновь опуститься вниз.

Как стар ребенок, когда он рождается: созрев, как прекрасный плод миллионов лет существования и развития земли и человека, он содержит в себе все прошлое жизни и человеческого рода. Еще в материнской утробе, до выхода на свежий ветер природных просторов, его инстинкты, его рефлексы, радости или гнев сформировались вне его и без него, придя откуда-то сверху и издалека. Великолепный и горячо любимый плод нашей предыстории, насыщенный прошлым в такой мере, что ничего нового не может возникнуть. Ты в тенетах природы, или, вернее, ты всего лишь часть природы, подобно камням, растениям и твоим меньшим братьям, живущим в джунглях или прирученным.

Как стар был тот школьник, которым был я: примерный, рассудительный, попавший потом уже в тенета не природы, а культуры, сформированный своей семьей, своей расой, своим классом и в еще большей мере школой — этим старящим нас механизмом, — упорно старающейся заставить нас жить в прошлом и в ложной вечности; сделать нас глупыми и болтливыми, как Цицерон; научить нас математике, как науке, упавшей с неба, словно откровение, а не как непрерывному творчеству, родившемуся из потребности человека к преодолению случайного; поместить нас в конец жесткой траектории истории, с фактами непоколебимыми, как гранитные блоки, и цепями причин, настолько беспощадно необходимыми, что нам остается лишь подчиниться их непреодолимому ходу.

Как стары эти подростки — мои любимые сыновья, которые всегда говорят «нет", как будто стремиться быть изнанкой своего отца не равносильно тому, чтобы все еще определять себя по отношению к своему отцу.

Вот так они испытывают вновь иллюзию пещерного человека, магически приравнивая себя к грому с помощью грохота своего мотоцикла или к тигру с помощью рекламного «тигра», того бензина, которым убедили их заправлять мотор.

Впрочем, мятеж привел их на порог, но только на порог, подлинного разрыва со старческими обусловленностями прошлого, к трансцендентности и к революции — этим двум сиамским близнецам закладки подлинного будущего.

Им понадобится много веры, надежды и любви.

Здесь начинается свидетельство. Сколько раз мы на протяжении нашей жизни принимали подлинные решения? Я имею в виду решения, которые не были бы порождены рутиной, либо простым мятежом, или отрицанием...

Почему божественна жизнь Христа?
Потому что она целиком состоит из того, что так редко бывает присуще человеку, — из одних только решений. Иисус каждым своим словом, каждым своим поступком никогда не оказывается там, где мы ожидаем его. Он никогда не действует, руководствуясь рутиной или духом мятежности. Он действует путем всегда для нас неожиданных изобретений, как неожиданна поэма, нарушающая нашу привычную логику. Он — постоянный центр бьющего ключом творчества. Он в полной мере представляет собой то, чем Хайдеггер определяет человека: зачинающуюся поэму Вселенной.

Измерим этой мерой наши жизни. И повторим неумолимый вопрос: сколько было принято нами действительных, подлинных решений?

Лучшие из нас могут пересчитать их по пальцам одной руки.

Что касается меня, то я с трудом могу различить три вершины, с которых могу возвыситься над всей своей жизнью и воспринять ее единство и смысл.

Поль Клодель писал по поводу своей поэмы «Жанна на костре»:

«Чтобы понять чью-либо жизнь, так же как обозреть пейзаж, нужно избрать точку обзора; и нет лучшей, чем вершина. Этой вершиной была смерть. И с этой вершины Жанна д'Арк озирает весь ряд событий, которые привели ее к смерти.

Так перед умирающими, как говорят, в их последний час проходят все события их жизни, окончательный смысл которой придает ее неотвратимый конец».

(В жизни Гароди первый такой момент – 4 марта 1941, когда его и 500 других коммунистов расстреливали нацисты)

Несмотря на угрозы и удары, которые комендант наносит нашим арабским стражам, пулеметы все еще молчат. Все остались в строю. Никто не лег, чтобы не попасть под пулеметную очередь. Время, длинное, как десятки жизней, истекает в молчании. Много позже мы узнали, чему мы были обязаны жизнью: по феодальной этике этих мусульманских воинов из племен южного Алжира вооруженный человек не стреляет в человека безоружного.

6 февраля 1970 г. Зал, где проходит XIX съезд Французской коммунистической партии, обит тканью из окрашенного красный цвет джута. Мой отец умер на этой неделе. Я неоднократно просил как можно скорее в последний раз предоставить мне слово на съезде партии, членом которой я состою 36 лет, членом ее Центрального Комитета—24 года, Политбюро— 12 лет. Административный секретарь, которому я объясняю, что моя мать при таких обстоятельствах нуждается во мне, отвечает: «Не ты организатор съезда».

После трех дней тревоги и тоскливого ожидания доступ к трибуне для меня открыт. Вот уже четверть века я на каждом съезде брал слово по просьбе моих товарищей из руководства партии и всегда ощущал, что меня окружают всеобщий энтузиазм и дружба. Сегодня же я поднимаюсь по ступенькам при холодном, гробовом молчании зала. Без излишней полемики я развиваю основные положения о том, что необходимо, по моему мнению, для победы социализма во Франции; даю серьезный теоретический анализ («нового исторического блока» рабочих, инженеров, техников и административных работников, четко определяю модель социализма, которую мы хотим построить, и проистекающие отсюда организационные формы и стратегию.

После моих последних слов снова наступает молчание. Мое тело становится тяжелым, как каменное надгробье. Когда я возвращаюсь на свое место среди 2000 товарищей, большинство которых вчера еще были моими друзьями, — и ни один из них, даже из числа тех, кто разделяет некоторые из моих взглядов, не решается сегодня выразить свою солидарность со мной, — у меня ощущение, что я падаю в колодец. После окончания заседания от меня отшатываются, как от прокаженного. Я слышу только треск камер своры журналистов, запечатлевающих последние этапы травли и счастливых, что могут превратить ее в антикоммунистическую кампанию. Эта свора следует за мной, когда я сажусь за руль своей машины. Я даю газ, не зная даже, куда поеду, потому что впервые в жизни у меня возникает желание покончить с собой. Я в отчаянии, так как вижу, что сделала партия, которой я отдал лучшую часть моей жизни, из этих 2000 человек, мужество и честность которых при других обстоятельствах мне известны, которые согласились ,на манипулирование ими вплоть до того, что ни один из них не осмелился сказать хотя бы слово. Отныне я знаю, что партия, какой она бы ни была, — это машина для конфискации инициативы масс. И дошла до этого партия, объединившая наиболее благородную часть нашего народа. Именно это наваждение вызывало у меня желание умереть, потому что рухнуло то, во что я верил превыше всего — в партию, способную создавать нового человека, человека-творца.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 40 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →