диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

Вчера на Эхо: интернет-запрет

О. Журавлева― Это программа «Особое мнение». У нас в гостях дьякон Андрей Кураев. Вы как очень продвинутый интернет-пользователь, хотелось у вас спросить…
А. Кураев― С какого возраста я в Интернете?
О. Журавлева― Нет. Почему как вам кажется достаточно продвинутые в Интернете люди, в том числе молодежь от 18 до 24 лет в большом количестве поддерживают запрет для детей доступа в социальные сети. Вы можете это объяснить?
А. Кураев― Наверное, не могу. Потому что я не хожу по детским блогам и поэтому не знаю, о чем там они себе пишут. Может быть, просто обсуждают жизнь своего класса. Новости музыки и так далее. Их контента я не знаю. Насколько я понимаю, депутат Милонов, наверное, это предложение сделал на волне борьбы с «синими китами» и детскими самоубийцами. Ну что я могу сказать. Во-первых, когда ты предлагаешь что-то запретить, предполагается, что ты этим самым мобилизуешь еще одну новую армию контролеров. И тут бы неплохо почитать о финансово-экономическом обосновании этого законопроекта. Так принято: когда вносится законодательная инициатива, то инициатор должен предложить экономическое обоснование. Во что это обойдется государству и обществу. Так сколько потребуется новых контрлеров?
Во-вторых, надо поставить вопрос о целесообразности. О соотносимости целей и средств. Если цель - борьбы с одной единственной тематикой подростковых суицидов, и для этого надо тотально всем запретить все, то за такой методой стоит как минимум плохой педагог. Если кто-то написал тотальный диктант с ошибками, это не повод для запрета грамматики или вообще русского языка как такового. Так же и здесь. Поэтому у меня нет восторга по поводу этой инициативы.
О. Журавлева― А вот эти опасности всевозможных вербовок через соцсети. Не только в секты самоубийц, о которых много говорят. Но и действительно в секты или террористические организации, с этим как-то можно бороться?
А. Кураев― Когда какой-то неприятный для меня человек вербует дорогого для меня человека куда-то, это приговор мне, то есть я стал для дорогого мне человека неинтересным собеседником.
О. Журавлева― Это относится и к родителям.
А. Кураев― И к школам, и к пропагандистам телевизионным относится. Поэтому здесь, мне кажется, надо посмотреть на саму консерваторию: все ли в ней в порядке.
О. Журавлева― Ну а запреты, касающиеся массовых мероприятий, что нельзя писать о том, что где-то проходит несанкционированный митинг, это может сработать?
А. Кураев― Сработает, конечно. Дождитесь нескольких процессов на эту тему. Если вы хотите доказать людям, что вы создаете полицейский режим, то верной дорогой идете, товарищи.
О. Журавлева― А история с блогером Соколовским, она из той же серии?
А. Кураев― Не совсем. Потому что я как-то не могу найти досуг, чтобы посмотреть его видеоролики. И, честно говоря, не очень хочется. Но говорят, там есть матерный контент. Насколько я понимаю, речь именно об этом идет. То есть судят его не за то, что он прошелся по храму со смартфоном в руке. Это ему не инкриминируется. Его не обвиняют в том, что он говорит, что Бога нет. Эта фраза вполне допустима грамматикой русского языка и российским законодательством. Но есть дополнительные слова, которые он к этому прилагает, характеризуя тех людей, которые с ними не согласны. И здесь действительно есть о чем поговорить. В том числе на языке права.
О. Журавлева― Так скажите, его, по-вашему, нужно привлечь к ответственности за экстремизм и оскорбление чувств верующих? Или за хулиганство.
А. Кураев― Здесь конечно хулиганство. Другой вопрос, что какая-то уж выборочная приложимость у этой нормы. То есть норма такая есть. Даже в Интернете не стоит материть неприятных тебе людей. Независимо от их этнической или религиозной социальной идентичности. И поэтому с точки зрения формальной я думаю, что приговор может оказаться формально правильным и справедливым. А по сути будет издевательством. Именно потому, что очень точечно почему-то прилагается. Есть масса контактиков и несовершеннолетних граждан и вполне совершеннолетних, которые просто ни одного твита не могут сделать без этих многоэтажных орнаментов. Но к ним почему-то никто не приходит.
О. Журавлева― Патриарх Кирилл ответил на письмо адвоката Соколовского, и его просили выразить свое отношение к делу Соколовского и рассказать, оскорбляют ли его самого ролики блогера.
А. Кураев― Насколько я понимаю, ответ был не патриарха, хотя письмо к патриарху было. А ответ был из аппарата патриархии.
О. Журавлева― Это принципиально, откуда ответ?
А. Кураев― Ну просто для точности. А ответ, конечно, очень странный, потому что речь идет об оскорблении конкретных религиозных чувств. А в чем здесь одна из главных проблем этого закона об их оскорблении. Среди многих непонятных вещей непонятно, как отличить добросовестный истца от недобросовестного. У разных людей очень по-разному настроены их религиозные чувства. Которые, вдобавок, могут меняться от погоды, от геомагнитного поля, и тем более от политического климата. И то, что вчера еще человека не возбуждало, вдруг он сегодня может счесть, что терпеть этого не могёт.
Поскольку Соколовскому инкриминируется оскорбление всей социальной группы «верующие люди» или «люди, верующие Библии», «христиане» или «иудеи», то возникает вопрос: а кто репрезентативно для суда может эти группы представлять. Какая-нибудь продавщица из ХХС или уборщица из Храма-на-Крови в Екатеринбурге. Кто? Поэтому совершенно естественен запрос адвоката к патриарху: а пусть человек, который считается и сам себя считает наиболее аутентичным представителем этой социальной группы скажет, лично он оскорблен или нет. И вдруг патриархия отвечает: ой, мы здесь ни при чем. Какая разница, чувства патриарха задеты или нет.
Итак, патриарх суду не помог. Главный харизмометр, который должен показать, насколько у него зашкалили его чувства, отказался сообщить эти показания.
В этом случае суд может сказать: раз нет оскорблений вообще всех, то достаточно кого-то, одного, кто скажет, что меня это оскорбило. В принципе суд может вполне так решить. Это тоже будет справедливо. Я счел, что это сказано про меня, и меня это обижает. Для суда и один отдельно взятый гражданин это достойный повод для защиты всей мощью правовой системы. Это так и это правильно.
Но дальше получается, что этот один гражданин может манипулировать всей этой системой. Потому что никто не может провести какую-то независимую экспертизу. Он по делу оскорбился или это сезонное обострение у него. Вот в чем штука. Ибо тут ничего нельзя проверить, потому что затронуты приватные чувства, которые только мои. И я единственный в мире эксперт по своим собственным чувствам. Хоть религиозным, хоть не религиозным.
Екатеринбургский суд оказался в ситуации, когда разные люди говорят о разности своих реакций на Соколовского. Приходят туда люди, которые говорят: вот я религиозный человек, я православный, и меня это не оскорбляет. Поэтому у суда очень непростая работа. Ну, сами виноваты. Что же вы не оспорили такой странный закон. И теперь он действительно, что дышло. Куда повернешь – то и выйдет.
О. Журавлева― Вопрос от нашего слушателя: а почему верующие не оспорили этот странный закон.
А. Кураев― Верующие разные. Я оспаривал, например. Хотя я верующий.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 12 comments