диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Ушедшие и уходимые

На Правмире рассказ об уходе из священства.

***
Я больше не могу быть священником
Петр Давыдов | 22 апреля 2017 г.

Много раз мы встречались с этим юношей. По большей части в приходской трапезной. Скромный, светлый паренек, любимец и надежда прихода. Люди громко шептались: «Батюшка растет». Долгое время потом мы не виделись.

Лет через пять повстречались в совсем неожиданном месте: в такси. Мы с семьей ехали в храм, мороз стоял жуткий, и, чтобы не морозить детей, махнули таксисту. Подъехал стремительно. Необычно предупредительно повел себя: вышел из машины, открыл двери. Мы вгляделись:

– Да ты ли это?..
– Вы садитесь, садитесь. Куда едем? – спросил уже по-шоферски бодро, немного с вызовом даже.
– В храм. Сегодня же воскресенье – как иначе?
– Как иначе? – вздохнул. – Как я, например.

Мы ему в душу не полезли. Ехали молча. Выходя из машины у храма, я попросил его дать телефон. Позвонил, договорились о встрече. Так я узнал его историю.
Водка уже не помогала

Уныние врезалось в душу, ощущалось даже телесно – шипами въедалось в позвоночник, сгорбило, согнуло тело. Пытался вставать, но тут же приходилось садиться на место: начинало швырять из стороны в сторону. Из горла доносился то ли звериный вой, то ли пронзительный крик, похожий на издыхающую шотландскую волынку. Жена, забрав ребенка, уже пару недель жила у матери – не могла вынести кричащего ужаса и пустых глаз.

Жена. Хм. Такая же жена, как и сам – муж и отец. Всё надо писать в кавычках, всё – и «жену», и «мужа», и «отца». И штамп есть в паспорте, и свидетельство о рождении, но никуда ты эти кавычки, если уж честно, не денешь. «Отец», тоже мне…

Водка уже не помогала, да не особо-то на нее и рассчитывал: с детства питал отвращение к пьяным, в юности тоже не злоупотреблял. Вот и сейчас убедился: напиться и забыться – это только на несколько часов, а потом – снова эта разрывающая душу и позвоночник боль, снова этот вопль, рев, пустые глаза.

Взглядывал на икону в углу комнаты, смотрел и спрашивал – себя и Бога: «Зачем?!» Не «За что?», а именно – «Зачем?», потому что за что – уж понимал прекрасно, как ни старался отговориться от назойливой совести. «Отец»…
Уж с матушкой-то проблем не было

Как здорово все начиналось. Духовное училище, семинария, внимание настоятеля, перешедшее в дружбу, настоятельное введение в алтарь, тогда еще светлый и загадочный, пономарство. Свой человек в «системе» – друг-настоятель очень любил это слово: «система».

Пока на невысоком уровне, но ты давай, решай, собирайся, подрясничек уж тебе владыка благословит, а там и матушка недалеко, и диаконский сан, и священнический.

Уж с матушкой-то проблем не было: посоветовал друг-настоятель молоденькую кандидатку, красавицу с клироса, да и ей, видать, шепнул насчет светлого и достойного будущего. И женихались-то не слишком – пару месяцев по парку походили, а потом мам в известность поставили, мол, женимся. Отцам ничего не сказали – не было отцов. Точнее, были, но были «как бы». Как бы папы жили в других городах. Но о детях своих знали. Имели представление.

Стремительное диаконство, мелкие бытовые трудности, куда ж без них, грандиозные планы на «после армии». Год всего отслужить, а там – и священство. Синий ладан, возгласы, может быть, дети, достаток и спокойствие. Квартиру настоятель пообещал за счет прихода.

Вернувшись из армии, вдруг увидел, что у жены другие планы. Разлад. Скандал. Заговорила о разводе. Как так. Не привык, чтобы перечили, тем более женщины. Владыка может перечить, но уж никак не женщина.
Исповеди и пригнули к земле

Владыка, по словам подталкивающего настоятеля, уже находился в нетерпении: священников в митрополии мало. С семейными трудностями по ходу дела разберешься, да и у кого их не бывает – чтоб в воскресенье был готов к хиротонии. Жена на хиротонию не пришла.

Первые дни священства, несмотря на отсутствие жены, просто летал. Взгляд светлый, даже чуток неотмирный. Попытался даже как-то сказать проповедь после литургии, но друг намекнул, что лучше пока воздержаться, ты пока лучше книжки почитай. А главное – не забывай заполнять алтарный журнал о количестве причастников, крещаемых, проведенных службах.

От проповедей воздерживался, но, как ни упирался, даже протестовал, не мог отговориться от исповеди: «Отец настоятель, мне всего 20! Что я людям скажу? Не съел ли сосиску?» – «Иди, исповедуй. А я служить должен. Давно не служил».

Шел. Исповеди и пригнули к земле – такого наслушался за несколько лет. Кто-то спрашивал совета – советовал что мог. Очень любили приходить на исповедь девушки. Жена пела на клиросе, но с ним не общалась демонстративно.

Семейная жизнь разладилась вконец, несмотря на предоставленную за счет прихода квартиру, где жена не появлялась вообще. Что делала, где была, знал настоятель, наверное, и вздыхал. За духовным советом девушки приходили и в одинокий дом, там и пришел конец давно уже ставшим призрачными мечтам, надеждам и планам.

Совесть заговорила громко: «Недостоин». Пошел к другу, поставил перед фактом: «Не могу больше врать – ни себе, ни людям, ни Богу. Священник из меня никакой, и я не хочу оправдываться юностью, зовом плоти. Просто говорю: я не могу быть священником».

Настоятель пытался утешить, говорил, что Бог простит, ты же Церкви служишь, на войне случаются падения, тут важно вставать, если упал, и прочие укрепляющие слова. Отвечал ему, что в его положении встать может, только сняв сан. «Да ты пойми: у нас в митрополии священников мало! Кто будет служить?»
Я не хочу жить в кавычках

Тут никакой гомилетики не потребовалось, выдал прямо из сердца, сам удивившись наконец-то четкой, разборчивой речи: «Тот, кто достоин. Пусть таких мало, но, по мне, так лучше один Иоанн Кронштадтский, чем двести мальчиков в рясах. Я – мальчик в рясе. Я не хочу больше врать: я недостоин. Я не хочу жить в кавычках и служить непонятной системе».

И – глядя в глаза настоятелю, понимая, что и дружбе пришел конец: «От сердца скажу. Не торопи молодежь в алтарь, не очаровывай саном. Я там был. Не всем по силам, поверь. Людей пожалей».

Владыка с гневом удовлетворил просьбу о запрещении в служении, но сан приказал оставить. Может, говорит, все образуется.

Пересидел какое-то время в снятой наспех комнате, уже не в приходской квартире, в которую въехал новый ставленник, поперспективнее, амбициозней. Понял, что водка – не помощник.

Извинился перед бывшей женой. Вернулся к новой жене и ребенку. Устроился водителем – мама помогла. Деньги домой приносит. Иногда улыбается: «Больно, да. Но не в кавычках».
http://www.pravmir.ru/ya-bolshe-ne-mogu-byit-svyashhennikom/



***
А я помню историю с таким же финалом, но противоположными зигзагами:

Молодому священнику стала изменять жена. Он подал на развод. Митрополит отправил его в монастырь. Тот не поехал. Запрет. Через несколько лет решил: раз все равно не служу- так хоть поживу по человечески, и паки женился. Лишение сана.
С непреходящей болью говорит: "отец отцов", архиерей ведь даже не встретился со мною, не побеседовал, не попробовал понять. Все его "архипастырство" - через бумажки и указы.

Но тут стоит иметь в виду, что этот митрополит - из серапионовой спальни. С понятным презрением к семейным священникам.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 202 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →