?

Log in

No account? Create an account

October 1st, 2012

В Русской православной церкви несут служение более 32 тысяч духовных лиц. Тех, что известны за пределами своих приходов и епархий, намного меньше. И, пожалуй, лишь единицы могут похвастаться такой известностью, как у протодиакона Андрея Кураева. Далеко не всегда славе «популяризатора Православия», как называет себя сам Кураев, можно позавидовать. Много раз в своей жизни он оказывался в положении героя фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». Однако если когда-нибудь снимут фильм о самом неугомонном протодиаконе, то назовут его как угодно, но только не «Миссия невыполнима».

Журнал «Итоги», Андрей Камакин
http://www.itogi.ru/spetzproekt/2012/40/182598.html


- Отец Андрей... Или все-таки Андрей Вячеславович? Какой вариант обращения вы предпочитаете?

- В принципе, оба варианта правильны. Правда, тут есть одна тонкость. До революции к духовным лицам - за пределами храма - было принято обращаться по имени-отчеству. В культуре того времени это было признаком уважения и высокого социального статуса. Но когда пришли большевики, в эту форму стал вкладываться совершенно иной смысл. По имени-отчеству к «служителям культа» подчеркнуто обращались совслужащие, в том числе - товарищи чекисты. Дескать, как бы тебя в Церкви не звали, для нас это ничего не значит. Поэтому для священнослужителей моего поколения, заставших советские времена, имя-отчество ассоциируется с той эпохой. У более молодых, я думаю, таких ассоциаций не возникает. Но это, как говорится, мои проблемы, не ваши. Поэтому, как вам удобней, так и обращайтесь.

 

- Отец Андрей, о прежних временах напоминают, увы, и некоторые другие детали современной жизни. Например, то, как в Церкви отнеслись к вашему «особому мнению» по делу «Pussy Riot».

 

- Да, попытки повлиять на меня были. Но это все-таки не давление советского образца. Церковь – не КПСС: мне могут высказать претензии и пожелания, однако без каких-либо «оргвыводов». Скажем, в марте на ученом совете один из моих коллег по Московской духовной академии потребовал, чтобы я сделал публичное покаянное заявление. Я ответил: «Простите, коллеги, это для меня не мыслимо, это был бы не миссионерский поступок. В Интернете сегодня можно встретить сотни высказываний типа: «Кураев - последняя ниточка, которая связывает меня с православием». Вы возьмете на себя ответственность за эти сотни душ?» И надо отдать должное ректору и ученому совету: они не стали развивать эту тему.

 

- Тем не менее ученый совет выразил «единодушное несогласие» с «оценкой протодиаконом Андреем Кураевым этой возмутительной акции». Вам уютно в статусе диссидента?

 

- Я не считаю себя диссидентом. Просто иногда вижу чуть дальше, чем некоторые другие. Что касается ситуации с этим феминистками, по-прежнему убежден, что стратегически - в расчете не на одну неделю, а на месяцы и годы – моя позиция правильна. Я сразу тогда сказал, что будет грандиозный скандал, но именно в том случае, если будет жесткая реакция с нашей стороны. Ведь главная цель такого рода перформансов – реакция зрителей. И эта реакция была заранее запрограммирована. Зачем же вести себя подобно дрессированным собачкам? Могу лишь повторить сказанное тогда: будь я ключарем храма, я бы накормил этих девчонок блинами, выдал по чаше медовухи и пригласил бы зайти вновь, на Чин Прощения...

Лишь в одной перспективе можно счесть мою позицию ошибочной и церковно-вредной. Если считать за благо превращение Церкви в политико-боевую единицу. Тогда все логично: чтобы добиться полного  некритического послушания паствы, надо ее запугать. Для этого нужно указать ей на кольцо врагов и фронтов. Кроме того, надо ее малость задобрить, бросив лозунги, потакающие низким инстинктам (у большевиков это было «грабь награбленное»; сегодня подобную роль может исполнить призыв «все на защиту поруганных святынь! Бей осквернителей и критиков! Свободу нашим кулакам им нагей святой ненависти!». А потом уже видом это истеричной толпы запугивать другие общественные силы и струкутры… Логично. Политехнологично. Но очень цинично. В стиле модной книжки «Проект Россия». Я не могу поверить, что таковы замыслы Патриарха Кирилла, а потому и свою позицию не считаю предательской или диссидентской.

   Я давно привык к тому, что кому-то из мирян или сослужителей мое поведение кажется неправильным. Привык и к тому, по многим вопросам моя позиция, поначалу казавшаяся диссидентской и маргинальной, становилась  более-менее общепринятой.  Какая истерика была по поводу введения налоговых номеров и штрих-кодов! Как меня тогда только не называли – и агентом ЦРУ, и Антихристом... Сейчас утихло. Но извинений от былых хаятелей я все равно не дождался.

 

- Непросто быть пророком в своем Отечестве.

 

- Давно дал себе зарок: никогда не буду спасать Россию и православие. Слишком часто люди на моих глазах сходили с ума от самомнения и не в меру масштабных планов. Мне больше по душе этика малых дел. Я не пророк, а коммуникатор. Помогаю людям понять друг друга. Но это не означает ,что я все время поддакиваю.  Я знаю, как надо ответить, чтобы сорвать аплодисменты. Но также понимаю, что всеобщее ликование вскоре обернется слезками. Не для меня, для Церкви. Иногда мужество нужно не для оппонирования врагам, а для того, чтобы не поддакивать друзьям. Но как бы много размолвок у меня ни возникала с теми или иными моими единоверцами - во мне никогда не поселялась мысль: «Боже мой, где я оказался! Какой ужасный выбор сделал в юности! С ними и на одном поле садиться нельзя!» Примите как аксиому: я искренне люблю Православную церковь и стараюсь по мере своих сил ее защищать.

 

- Кстати, о юности: всезнающая «Википедия» сообщает, что, учась в старших классах школы, вы выпускали газету «Атеист». Все верно?

 

- Это была стенгазета, висевшая в нашем классе. Выпустил я ее два, максимум, три раза. Был тогда под большим впечатлением от творчества Марка Твена: перу этого писателя принадлежат не только замечательные истории из жизни Тома Сойера, но веселые сатирические зарисовки на тему религии. Несколько таких рассказов я, говоря современным языком, перепостил. В этом не было особого богоборчества. Просто моему подростковому умишку это показалось интересно и смешно.

 

- После школы был философский факультет МГУ - кафедра истории и теории научного атеизма. Сами выбрали специализацию?

- Увлечение философией было у меня, можно сказать, наследственным. Я вырос в академической среде: отец, Вячеслав Иванович Кураев, был философом, но не идеологом: он - специалист в области формальной логики. Я очень любил подслушивать разговоры отца и его друзей... В общем, вопроса, на какой факультет поступать, не было. Но что касается кафедры, выбор, по большому счету, был случайным. Научный коммунизм отпал сразу - там не было ничего, кроме трескучей пропаганды. Отец, помню, показал мне на одного своего однокурсника и спросил: «Хочешь быть таким же?» Тот занимался как раз научным коммунизмом и отличался изрядным занудством. Я сразу сказал: «Нет-нет, не хочу».

   Логика и зарубежная философия выглядели более заманчиво, но беда в том, что на обеих кафедрах слишком хорошо знали моего отца. Не хотелось прослыть папенькиным сынком. Оставался научный атеизм. Идеологической шелухи, несмотря на «страшное» название, там было, в общем-то, не так много. По сути, обычное религиоведение. Решил для себя: если мои будущие собеседники, религиозные авторы, меня переубедят, буду изучать религиозную философию. Если нет - материалистическую. И так, и так интересно.

 

- Но в университетском комитете комсомола вы, опять-таки, отвечаете за атеистическую работу. Тоже случайность?

 

- Работа в комитете комсомола - сначала факультетском, потом университетском, - была попыткой ухода от гуманитарной безрукости. Хотелось пробовать что-то сделать самому, что-то организовать, проявить себя в какой-то реальной работе. Ну а поскольку я был на кафедре атеизма, то мне и дали соответствующее поручение. Но, честно признаюсь, работу я совершенно завалил. Пожалуй, единственное мероприятие, которым я мог похвастаться, - организация концерта рок-группы «Воскресенье» в подшефном ПТУ. Но к пропаганде атеизма вряд ли можно отнести и его.

 

- По мнению некоторых ваших недоброжелателей, Андрей Кураев - вовремя сориентировавшийся карьерист. Почуял, мол, wind of change и из профессионального безбожника переквалифицировался в профессионального богослова. Что скажете на это?

 

- Есть такой анекдот: если видишь швейцарского банкира, выпрыгивающего из окна, без раздумий делай то же самое. Те, кто считают Андрея Кураева ловким карьеристом, ставят мое историческое чутье на один уровень с этим банкиром. Ну а если серьезно, то крестился я через неделю после смерти Брежнева. Почувствовать «ветер перемен» было очень сложно. Решение созрело, конечно, гораздо раньше, но толчком послужил приход к власти Андропова. Дело в том, что среда, в которой вращался я - московская интеллигентская, немножко диссидентская, - склонна была персонифицировать проблемы страны. Вот, мол, косноязычный кремлевский старец уйдет, и начнутся перемены. Но когда старец умер, стало понятно, что дело не в нем, дело в системе. Я решил, что не стоит ждать серьезных перемен в мире газет. Надо искать другой путь, производить перемены на другом, более глубоком уровне. В самом себе.

 

- Ну а что послужило причиной мировоззренческого переворота? Где эта точка перелома в вашей биографии?

 

- Думаю, это похороны Высоцкого в июле 1980-го. Я с отцом стоял в очереди в театр на Таганке, затем - на кладбище. А многие мои однокурсники стояли с красными повязками в оцеплении. Да, сейчас, задним умом, я могу понять, что на самом деле и они тоже были правы. Любую толпу, пусть даже самую интеллигентную, необходимо сдерживать. Но мы зримо оказались по разные стороны барьеров. Пока еще барьеров, не баррикад. Психологически это тогда очень остро мной переживалось. Очень захотелось зайти за красные флажки.

 

- Словом, в начале вашей дороги к храму было неприятие власти?

 

- Именно так. Меня, как и большинство моих друзей, тошнило от советской реальности, тем паче – от советской идеологии. Один из аргументов был такой: если власть ежедневно врет по самым разным поводам, то, возможно, она соврала и в том, что она же сама называет «основным вопросом философии».

- Как родители восприняли ваше воцерковление?

- Очень болезненно. Я не сразу сказал им о своем крещении, Это открылось лишь через два года совершенно случайно: родители вернулись с дачи раньше времени, а я, уйдя на службу, оставил дома не спрятанными молитвослов и иконки. Несколько дней дом был весьма и весьма неспокоен. Были слезы, уговоры... Нет, мне не пытались доказать, что Бога нет. Родители никогда не были воинствующими атеистами. Переживания были чисто земные: «Как же так? Для Андрюши теперь все двери будут закрыты, карьера не состоится». Я в свою очередь убеждал родителей, что не собираюсь бросать учебу и убегать «в леса». Через несколько дней отец первым пришел в себя и сказал: «Ты знаешь, я, пожалуй, рад, что ты крестился. Теперь в твоих руках ключ ко всей европейской культуре». Однако мой выбор в итоге стоил ему карьеры. Отец тогда работал помощником вице-президента Академии наук СССР  Федосеева, курировавшего гуманитарные науки. Официально отцовская должность называлась «ученый секретарь секции общественных наук Президиума Академии наук СССР».

 

- Понятно: передний край борьбы за «передовую» идеологию.

 

- Не совсем так. Секция общественных наук просто координировала работу сети гуманитарных академических институтов. Туда входили в том числе Институт научной информации, Институт Европы, Институт США и Канады и прочее, и прочее. То есть те аналитические центры, где выковывалась грядущая эпоха, горбачевская перестройка. Поэтому это не было ни идеологическим цирком, ни партийным гетто. Это был мир очень беспокойной, не догматичной, творческой мысли. Кстати говоря, главной продукцией этих институтов были закрытые, секретные записки, в которых вождям говорилась правда. Но вожди уже были не в состоянии ее прочитать. Отец притаскивал с работы кучи «секретных материалов». Я, конечно же, их пролистывал, а потом на следующий день был героем дня в университете. Рассказывал однокурсникам и преподавателям новости, о которых не сообщала программа «Время».

 

- И при таком-то либерализме отец пострадал за крестившегося сына?

 

- Дело было не в крещении. На человека, который просто ходил церковь, власти не обращали особого внимания. Кстати, после моего воцерковления я с удивлением обнаружил, что в университетской среде немало верующих людей. Просто о своих отношениях с Богом тогда не принято было распространяться. Как-то, уже будучи аспирантом, я попал на съезд молодых ученых, на котором блистал Генрих Батищев, известный в те времена философ. Он хорошо говорил, но слух резала одна странность. Я не удержался и подошел к нему после лекции: «Знаете, Генрих Степанович, не могу понять Вашей логики: почему у Вас то и дело звучит «космос ждет», «космос заповедует»? Если слово космос заменить словом Бог, тогда все встанет на свои места Но о космосе так нельзя говорить – космос не есть личность, и у него нет воли или замысла.». Батищев отвел меня в сторону: «Вы все правильно поняли. Только знаете, это благословение моего духовника. Чтобы я слово «Бог» в своих речах не употреблял».   

    Проблемы и у меня и у моей семьи начались после того, как я решил поступать в семинарию. Это был уже совершенно иной уровень «антисоветскости». Отец решил «по-честному» предупредить шефа о моих планах. Но академик Федосеев тут же настучал в ЦК, и вскоре отцу ясно дали понять, что он не может работать на прежнем месте. Его резко понизили в должности.. Спустя годы отец рассказал мне, что мой демарш перекрыл ему  путь в Париж: его уже хотели послать на многолетнюю работу в ЮНЕСКО… Но вновь подчеркну: неприятности и проблемы это совсем не синоним слова «гонения», и ничего героически-мученического в  моей жизни не было. Просто был опыт жизни без оглядки на большинство.

 А еще Федосееву пришла в голову замечательная идея: отправить меня на перевоспитание в армию. Я ведь после окончания университета был лейтенантом, а по военной специальности – замполитом. Академик принялся звонить в ЦК и министерство обороны, требуя, чтобы меня немедленно призвали. К счастью, там оказались здравомыслящие люди, которые разумно решили, что Советской армии такие замполиты не нужны. И вопрос был закрыт.

 

- А сейчас у вас, кстати, какое звание?

 

- Все то же – лейтенант. Апгрейда с тех пор не было.

 

- Ходят слухи, что многие ваши коллеги получали в те годы чины, звания и оперативные псевдонимы в другом «силовом» ведомстве. Вы понимаете, что я имею в виду.

 

- С нетерпением жду, когда у нас раскроют соответствующие архивы. Думаю, в конце концов, это будет полезно и для Церкви, поскольку позволит развеять множество мифов.

 

- А может, потому и не открывают, что некоторые представления о жизни окажутся перевернутыми?

 

- Уверен, что слухи о сотрудничестве Церкви и спецслужб сильно преувеличены. Во-первых, КГБ, как любая советская структура, обожал приписки. В своих отчетах они могли назвать человека агентом, а тот даже не подозревал об этом. И потом – что называть «сотрудничеством»? Представьте, чтое епископ хочет избавиться от недостойного священника, блудника и пьяницы. Но владыка не может ничего сделать без согласия Совета по делам религий, а фактически – без санкции КГБ. И вот при встрече с «товарищем в штатском» он говорит: «Слушайте, прихожане возмущаются, спрашивают, почему я терплю этого попа. А я ничего не могу ответить. Или вы хотите, чтобы я сказал, что это вопрос к советской власти? Но учтите: об этом могут узнать «западные голоса»». Гэбист спрашивает: «а что плохого натворил этот священник?». Епископ сообщает негатив. А потом гэбист пишет: «Имел беседу с таким-то агентом, тот дал такие-то показания на такого-то священника...»

   Не думаю, что сильно страдала в те годы и тайна исповеди. Если кто-то, допустим, каялся в том, что выпил молочка в Великий пост, это не было грехом в глазах КГБ. А те, кто слушал Би-Би-Си или  распространял самиздат, сами не считали это грехом, и, соответственно, не рассказывали об этом на исповеди. Нравственно предосудительным является лишь один вариант сотрудничества: если священник доносил властям об «антисоветской деятельности» или политических взглядах доверившегося ему человека, заведомо зная, что тот может пострадать (то есть - не об иностранце). И о таких случаях знать действительно полезно - «в назидание потомству»..

 

- Вы знали, идя в семинарию, об этих особенностях отношений между РПЦ и государством?

 

- Разумеется, знал. Я прекрасно понимал, что иду не просто в Православную церковь, а в Церковь советскую, предельно лояльную действующей власти. Кроме того, не забывайте, что я учился на кафедре научного атеизма: мне аккуратно преподнесли всю гадость, которую только можно собрать о Церкви. Но я уже тогда научился различать, где в Церкви Христово, а где – слишком человеческое.

 

 

- А вас пытались завербовать?

 

- Уговоры дать подписку были, но до угроз и требований, к счастью, не дошло. Я не отказывался от общения со своим «куратором». Хотите поговорить? Пожалуйста. Давайте поговорим: о погоде, о том, что пишут в газетах. Если хотите, обсудим последнее выступление Горбачева. Да, преподаватели и стуленыт Академии одобряют выступление лидера страны....

 

- А нельзя было, говоря по-русски, послать товарищей чекистов?

 

- Их вполне устроил бы этот вариант. Прекрасный повод «принять меры»: у КГБ было достаточно рычагов влияния, чтобы добиться моего отчисления из семинарии. А потом приписали бы еще и какую-нибудь политическую статью. Поэтому решил для себя: скандалить не буду. Но не стану и «стучать». Тут нет героизма. Не я оказался не по зубам, а зубки были уже гнилыми. Система работала по инерции, без огонька. Хотя инерция оказалась очень большой. Церковь была на периферии внимания советского государства, поэтому перестройка дошла до нее чуть ли не в последнюю очередь. Серьезные изменения начались лишь к концу 1988 года, после празднования 1000-летия Крещения Руси.

- Когда от вас, наконец, отстали?

 

- В августе 1991 года. Буквально за день до путча один товарищ пробовал со мной «поговорить», подсев как бы случайно в самолете.

Latest Month

August 2019
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
Powered by LiveJournal.com