September 12th, 2020

Жировицы в католические времена

Плакид Янковский. Записки сельского священника

Жировицы в это время и по внешности далеко были не то, что теперь. Правда, обитель, храм и все вообще монастырские здания и угодья являют ныне утешительный вид поистине небывалого здесь благоустройства. Даже уличная грязь, не потревоженная, может быть, в своем покое со времен Солтанов и Мелешков, теперь делает дело и идет на поддержку окрестных гор, едва ли не понапрасну, еще не так-то давно, обнаженных от своих вековых насаждений. Зато местечко, видимо, приуныло и обеднело. И не удивительно. Не говоря уже о временных условиях, некогда столь благоприятных для его процветания, как, например, о местопребывании здесь разных высших учреждений, вызывавших ежедневный прилив стороннего люда, стоит только подумать, что прежде в каждое воскресенье и праздник стекалось здесь почти столько же богомольцев, сколько теперь бывает едва лишь в некоторые приуроченные дни. Да и какие великие, какие несравненные мастера были преподобные отцы базилиане в изыскивании способов к возбуждению религиозной восторженности и к упрочению своего влияния! И сколько средств имели они в своем распоряжении, и как ими не брезговали! Что, например, колокола, хотя Бог весть сколько-пудовые, с их монотонным гулом? Так нет же. В Жировицах, бывало, не только по воскресеньям и праздникам, а еще и накануне их, располагался на балюстраде колокольни полный музыкальный оркестр и разыгрывал два-три часа к ряду разные духовные, а там и светские пьесы. Каждое открытие и закрытие чудотворной иконы сопровождалось звуком труб, грохотом литавров и всевозможными фиоритурами огромнейшего органа. Какая-то невольная дрожь пронимала в эту торжественную минуту пришельца, а простолюдины, в особенности женщины, так и чувствовали себя вне пределов здешнего мира. Тихие читанные миссы шли сплошь да рядом пред многочисленными боковыми алтарями и сменялись постоянно так, что в какое бы ни пришел время богомолец, имел полную возможность по своему выбору выслушать любую миссу: все же они покрывались неумолкаемым пением чередующихся тоже больших обеден, которым одним только ответствовали — орган, хор певчих и оркестр музыки. Расставленные по всем углам и нишам конфессионалы с решетками и без оных (чтобы, по желанию, можно было оставаться видимым или не видимым от своего духовника), с раннего утра, иногда даже до вечера осаждались толпами народа и были оспариваемы, что называется, напролом. В числе этих конфессионалов находились здесь и привилегированные, с присвоенною властью casus reservatos, т.е. случаи, предоставленные окончательному усмотрению одного лишь епископа или даже и самого Рима. А там, в стороне, читались экзорцизмы и заклинания над трудно больными и беснующимися, которых в то время немало являлось в Жировицы, как, отчасти, бывает и доныне.

В одном отделении ризницы принимались разные приношения натурою; в другом записывались так называемые облигации, т.е. денежные взносы за миссы и литании; причем, несколько братий то и дело занимались сортировкою золотой, серебряной и медной монеты.

Далее, сам отец ризничий, вооруженный ножницами, по наследственной специальности — подобно королям французским, исцелявшим золотушных, — с разными затейливыми обрядами снимал колтуны.

На каждом шагу продавались набожные книжки, картинки и разные изделия, имеющие хоть некоторое отношение к местной святыне. Спрос на все это был столь значителен, что нищие-калеки, которых здесь находилось постоянное войско, восседавшее с жарко оспариваемым правом местничества в двух сплошных рядах от главного храма до часовен кальварии и камня, давно догадались составить себе род особого промысла, предлагая подобные предметы народу, причем чистосердечно и смиренно докладывали, что одна только крайность заставляет их расстаться со стариною, освященною еще покойным епископом во время последней, бывшей здесь миссии или Юбилея.

Между тем, бабы-попрошайки, чувствуя всю трудность явного состязания с дедами, сновали между народом с такого же рода заветной стариною, да сверх того навязывали женщинам кусочки камня, на коем явилась чудотворная икона, беспрестанно, будто бы, нарастающего в праздники Богородицы до первоначального своего объема, как единственное средство против всевозможных болезней, особенно после трудных родов, воспаления глаз, чахотки, колтуна и т. п.
http://sppsobor.by/bractva/vilna/publish/church-history/9800

(no subject)

Беседа для журнала «Континент» с Натальей Леонидовной Трауберг об о.Александре

— Наталья Леонидовна, Вы человек, воспитанный в церковной традиции, и не были неофитом, когда впервые встретились с отцом Александром. Чем, как Вам показалось тогда, был необычен этот священник?

— Впервые отца Александра я увидела в середине 1960-х, в Тарасовке. Нас почти сразу сблизил самиздат. Я дала отцу Александру накопившиеся в больших количествах переводы Честертона, и потом уже он бесперебойно стал их размножать (вокруг него группировался очень маленький кружок — всего несколько человек). Я жила в Литве, поэтому прихожанкой его не стала, но очень подружилась и, приезжая, каждый раз с ним виделась. Он был веселый, скромный, простой и чрезвычайно ортодоксальный: никакого «специального» впечатления на меня он не произвел. И я могу засвидетельствовать: милый, смиренный, разумный и исключительно традиционный церковный человек. Целиком обращенный к Богу. Прямо как в Библии. А как он был погружен в Ветхий Завет! Невероятно любил пророков. Он, конечно, сугубо антиохийский богослов: весь в иудейской традиции приходящих к Христу.
— Это личные впечатления. А его книги?

— Писать он стал в те же годы, но не придавал этому особого значения. Тексты свои держал за служебные, просветительские. И другими не считал. Делалось все невероятно быстро, так под руками и крутилось. Кто-то привозил какие-то книжки, отец Александр переводил. Если не владел языком — не знал, допустим, итальянского или немецкого — ловил кого-нибудь, просил перевести. Кто какой язык знал, тот ему и читал, а он тут же записывал. Несмотря на «ликбез», эти книжки били наповал — если, конечно, ты хотел, чтоб тебя так било.

— Но ведь не секрет, что к нему тянулись не только за этим. Немало народа приходило, чтоб самовыразиться, даже самоутвердиться. Или даже просто дать почитать свои произведения.

— Это все было нужно, кто-то должен был делать это в страшные 1970-е… Представьте себе: какие-нибудь бедные женщины, которые еще десять лет назад ходили в походы, жарили шашлыки и пели у костра, а теперь, постаревшие и брошенные мужьями, сидели в своих квартирках где-нибудь в Бескудниково, увлекались какой-нибудь астрологией или оккультизмом и бесконечно страдали. Они шли к нему. Притягательность его была очень сильна, сильней, чем у кого бы то ни было. Вообще он людей очаровывал, они у него буквально «с рук ели». А отец Александр их жалел. Он был невероятно терпелив и жалостлив. На такую жалость способны немногие.

— Сегодня приходится слышать, что отец Александр был не столько священником, сколько психотерапевтом. Это одно из серьезных обвинений, которое ему предъявляется. Церковная ли это община или «клуб по религиозным интересам»? — вот какова претензия.

— Он не считал это духовным водительством. Он считал это психологической помощью. Свою миссию как пастыря он в этом видел тоже, и в высшей степени. И работал как психотерапевт школы Роджерса, хотя никакого Роджерса, может быть, и не знал.

Это не единственное, что он делал, но это очень важно. Кстати, он никогда не скрывал (и говорил это кому попало — любому, кто хотел слышать), что многих своих прихожан к покаянию не ведет. Просто не ведет и все. И не собирается.

— Почему?

— Потому что они умрут. Потому что это убьет их, приведет к новому отчаянию. Отец Александр был деликатен и ничего не делал насильно. Очень многое зависело, конечно, оттого, переменится человек или нет. И если в чем он и был повинен, так это в том, что слишком жалел людей. Но он был прав. Он очень много дал людям. Он дал им содержание жизни. Дал чем жить. И он очень хорошо понимал, когда и где бесполезна ортодоксия. И не навязывал ее.

— Правда ли, что как духовник он все попускал, все разрешал?

— Нет, это легенды. Он не был либералом, был очень суровым духовником — когда понимал, что этим человека не убьет. Если же видел, что убьет, он вел себя иначе.

— У всех его прихожан был статус духовных чад или нет?

— Он это скрывал. Публично все были равны. Каждому казалось, что он самый близкий. Отец Александр был мастер тех отношений, которые людей не обижают, а, наоборот, дают им возможность самоутвердиться. Тогда еще все не бегали к психологам. А он, прекрасно зная, что самоутверждение ведет в тупик, тем не менее отдавал себе отчет, что на другой стороне — отчаяние и отсутствие выбора. Если приходила женщина, набитая оккультизмом, он ее не мучил. Он ее хвалил, хвалил и хвалил. И стихи ее, независимо от качества, признавал хорошими, говорил: «Пишите! Пишите!» Эти женщины порой донимали его, изводили, так что он почти валился от усталости, но он их любил. Любил людей, которые шли к нему. Люди эти зачастую были очень эгоистичны. У него хватало на это сил, Бог давал ему сил любить и жалеть их. Они его обычно не жалели. Зато обожали, особенно женщины. Они и создали ужасный образ священника, которому все поклоняются… Но пройдет время, стремнина унесет все лишнее, и непременно придет прозрачность.

— Эта проблема вообще повторяющаяся: паства, превозносящая своего пастыря даже вопреки ему…

— Это с Христом бывает, а уж тем более… «Раб не больше господина своего». К тому же это «вопреки» происходит не со всеми. Насколько я знаю, иногда — пусть и очень редко — кое-кто из несчастных, одиноких и отчаявшихся людей все же поворачивал на путь покаяния и любви. Отец пожертвовал многим ради этого. Это был настоящий подвиг смирения. К примеру, он абсолютно попускал пошлость — не любя ее, попускал. По существу, это такой миссионерский пыл: пусть будет хоть что-нибудь в советской ситуации. Он был человеком очень широким. И всех принимал — и католиков, и протестантов, и диссидентов… Большая свобода разных проявлений религиозности: Бог разберется.

— Многие принимали и до сих пор принимают эту широту за всеядность.

— Он не был всеяден, он был достаточно суров. Но при этом он был человеком невероятной доброты. Ведущее начало этого человека помимо просветительства — доброта. Доброта — вообще ключ к нему.

У всех, кто его знал, возникало ощущение, что он постоянно, всегда, в любой момент жизни предстоит перед Господом. Как пастырь он был обращен к каждому, принимал решения только индивидуально. Он не предлагал единую схему, определенную парадигму, общий механизм (или пять, десять, двадцать схем или подходов), что вообще-то принято. Он каждый раз находил другой подход — и каждый раз индивидуальный.

— Не потому ли почитатели отца Александра так склонны создавать его культ, что этому человеку трудно наследовать? Ведь он не создал «школы» — не дал определенного набора приемов, не создал сколько-нибудь самостоятельной богословской традиции. Даже тексты, написанные им, — только популяризация, они не содержат чего-то нового…

— И все-таки ему наследуют. Если остался прямой наследник отца Александра, это американский священник Мейерсон. Без харизматичности, но с добротой и с чертами свойственной отцу Александру какой-то томистской уравновешенности. И здесь его преемники — отец Александр Борисов, отец Владимир Архипов, отец Владимир Лапшин, отец Георгий Чистяков. Они тоже разные. Отец Александр Борисов, человек редкой кротости, исключительно мирный, скромный, тихий и смелый. Говорю «смелый», потому что это единственный человек из виденных мной, кто после обыска больше заботился о близких, чем о себе. Во имя прихода Борисов сознательно самоустранился из общественной сферы, растворился, умалился. У Лапшина совершенно другая харизма, но он занимает примерно ту же позицию — и, кстати, снискал славу очень сурового духовника.

В свою очередь, отец Владимир воспитал трех алтарников, их рукоположили. Они тоже совершенно разные — один ученый и вполне традиционный (он в Ирландии), другой кротчайший, почти юродивый (в Цюрихе). Так что «школы» отец Александр не создал, зато создал живую связь…

— Об отце Александре говорят: дескать, служить не умел, эстетику православия не чувствовал, строя его не чувствовал. Сплошной библеизм и проповедь про Христа и про Бога — и все.

— Отец Александр бил в яблочко: он почитал Страстной Четверг. И доводил до сведения тех, кто хочет это узнать, что такое евхаристический канон и причастие. Он словно бы всегда присутствовал на Тайной вечери сам. Если кто хотел присутствовать с ним, — пожалуйста, он не мешал. Если кто-то хотел воспринимать это как магию, тоже не мешал. А литургию и правда служил не очень эффектно: бубнил, бегал, пока «Верую» читали, исповедовал быстренько. Если в чем и проявлялась его нетрадиционность, так только в этом.

— Есть такое верование, что отец Александр не слишком понимал диссидентов. С другой стороны, сегодня об отце Александре говорят как о религиозном диссиденте.

— Не стоит считать отца Александра этаким разудалым шестидесятником. В известной мере Церковь — всегда диссидентство, мы все равно граждане другого Града. В советской системе, как и в Риме, существовала империя, а у нас — свой мир, параллельный. Политику вообще не нужно приплетать, не нужно лезть на рожон. Отец Александр так и полагал. Строго говоря, никого из нас он не предостерегал и от диссидентства не отговаривал. Он твердо разграничивал: вот это относится к деятельности Церкви, а это заменяет ее и, скорее, не нужно. Но он никогда не говорил так прямо, что не нужно, и исключительно мудро давал возможность выбирать. Боялся он того, что борьба подпитывает злобу, а иногда и суету.

— Но принадлежность к Церкви была диссидентством и другого рода — хранение и распространение литературы и тому подобные вещи…

— Разумеется, и мы чудом не дожили до того, как нас поголовно стали бы сажать. А Голгофа не исключается ни из какой жизни. Надо заметить, что просветительство, которым занимался отец Александр, тоже было своеобразным религиозным диссидентством. Претензии к нему предъявлялись со всех сторон: одни обвиняли его в том, что он мало борется с режимом и подсовывает народу «опиум»; другие — в том, что он как священник слишком нетрадиционен. И КГБ всю дорогу не оставляло его своим вниманием.

— О, КГБ — это тема большая и отдельная…

— Поэтому мне не хочется особо на ней останавливаться. Отец Александр был исключительно милостлив и понимал, что все мы слабы. Он понимал, что КГБ — организация хитрая и страшная, лучше не попадаться, и которую не переиграешь. Он переигрывал, ведь кроме голубиной кротости отец Александр еще был мудр как змей. Но другим не желал. И продолжал общаться даже с теми, кого КГБ «переиграло», кто не выдержал и перед кем закрывали двери. Самого его обыскивали денно и нощно, часто вызывали. А он с кагэбэшниками дружил, он с ними разговаривал и не любил, когда ими гнушались, не считали их за людей. Он пользовался случаем любого общения — в том числе и с ними, чтобы что-то такое заронить. Он не разделял людей на порядочных и непорядочных. Более того, боролся с этой позицией: вот, говорил он, интеллигенты не подавали руки — и доигрались. Он не считал, что он чем-то лучше этих людей: их Бог поставил так, его — так, и мы не знаем, как Бог сведет концы. Я совершенно не представляю, чтобы он мог говорить о ком-то с пренебрежением или презрением, как нередко говорим мы.

— Мы действительно слишком часто грешим этим. А почему, по-вашему, и среди последователей отца Александра Меня бытует нетерпимость?

— Это же совершенно ясно. Послание апостола Иакова, четвертая глава…

Вопросы задавал Александр Кырлежев

Наука на марше

Зоя Светова:


Наконец, обнаружили кандидатскую диссертацию будущего председателя Мосгорсуда Михаила Птицына.

Название обнадеживающее: "Птицын М.Ю. Содержание в дисциплинарной воинской части как вид уголовного наказания и его применение": Дис. . канд. юрид. наук. М.: Военный университет, 2000. С. 80."

***

Как ясны путинские принципы подбора кадров!

Миссиологическое

Беседа с Натальей Леонидовной Трауберг об о.Александре Мене в "Континенте" встретилась мне только сейчас. Удивило, что при разной стилистике наши выводы о пастырстве о. Александра во многом совпали.


"— Не секрет, что к нему немало народа приходило, чтоб самовыразиться, даже самоутвердиться. Или даже просто дать почитать свои произведения.

— Это все было нужно, кто-то должен был делать это в страшные 1970-е… Представьте себе: какие-нибудь бедные женщины, которые еще десять лет назад ходили в походы, жарили шашлыки и пели у костра, а теперь, постаревшие и брошенные мужьями, сидели в своих квартирках где-нибудь в Бескудниково, увлекались какой-нибудь астрологией или оккультизмом и бесконечно страдали. Они шли к нему. Притягательность его была очень сильна, сильней, чем у кого бы то ни было. Вообще он людей очаровывал, они у него буквально «с рук ели». А отец Александр их жалел. Он был невероятно терпелив и жалостлив. На такую жалость способны немногие.
Он не считал это духовным водительством. Он считал это психологической помощью. Он никогда не скрывал (и говорил это кому попало — любому, кто хотел слышать), что многих своих прихожан к покаянию не ведет. Просто не ведет и все. И не собирается.

— Почему?

— Потому что они умрут. Потому что это убьет их, приведет к новому отчаянию. И если в чем он и был повинен, так это в том, что слишком жалел людей. И он очень хорошо понимал, когда и где бесполезна ортодоксия. И не навязывал ее.

— Правда ли, что как духовник он все попускал, все разрешал?

— Нет, это легенды. Он не был либералом, был очень суровым духовником — когда понимал, что этим человека не убьет. Если же видел, что убьет, он вел себя иначе.

Он, прекрасно зная, что самоутверждение ведет в тупик, тем не менее отдавал себе отчет, что на другой стороне — отчаяние и отсутствие выбора. Если приходила женщина, набитая оккультизмом, он ее не мучил. Он ее хвалил, хвалил и хвалил. И стихи ее, независимо от качества, признавал хорошими, говорил: «Пишите! Пишите!» Эти женщины порой донимали его, изводили, так что он почти валился от усталости, но он их любил. Любил людей, которые шли к нему. Люди эти зачастую были очень эгоистичны. У него хватало на это сил, Бог давал ему сил любить и жалеть их. Они его обычно не жалели.

Насколько я знаю, иногда — пусть и очень редко — кое-кто из несчастных, одиноких и отчаявшихся людей все же поворачивал на путь покаяния и любви. Отец пожертвовал многим ради этого. Это был настоящий подвиг смирения. К примеру, он абсолютно попускал пошлость — не любя ее, попускал. По существу, это такой миссионерский пыл: пусть будет хоть что-нибудь в советской ситуации. Он был человеком очень широким. И всех принимал — и католиков, и протестантов, и диссидентов… Большая свобода разных проявлений религиозности: Бог разберется".

(полностью тут http://yakov.works/library/19_t/ra/uberg_041.htm)

ср. мои заочные впечатления:

"Я помню видеозапись одной из последних лекций о. Александра он выступал в художественном училище. И говорил о творчестве, творческой свободе, творческом дерзновении, творческом призвании христианина. Аудитории все это было приятно и понятно. Они давно уже считали себя творцами, а вот теперь и батюшка поддержал их собственную высочайшую самооценку... Иногда ведь проповеднику надо не поддерживать стереотипы своей аудитории, а бороться с ними. И именно в среде художников полезнее было бы говорить о послушании, смирении и покаянии. Красивые слова о творчестве они и сами умеют говорить. Иногда миссионер должен уметь говорить “нет!”. У отца Александра это слово выговарилось плохо. В каждой аудитории он старался быть “батюшкой да”... Как проповедник отец Александр сложился в 60-е годы. Это были годы “торжествующего” атеизма, годы эйфории, связанной с успехами НТР, годы космических полетов и позитивистской самоуверенности. Даже те, кто не считал себя коммунистами, искренне видели в религии всего лишь недоразумение. И задача проповедника в атеистической стране была понятна: посмотрите, это лишь в наше время и в нашей стране верующие люди запуганное меньшинство. Но в иных странах и в иные времена все было иначе. Вся мировая культура создана верующими людьми. Если уж кто и обеспечивал нравственный прогресс народов, так это были религии. Неправда, что религия есть мрак: добро есть в любой религии и, между прочим, в христианстве. Надо было во что бы то ни стало показать, что те лучшие ценности, что есть в подсоветско-светской культуре, не чужды христианству и разделяются им. Достоинство личности, творчество, свобода, дерзновение все это есть и в христианстве и по большому счету только там и может быть логически обосновано.

Но такова судьба миссионера: тот, кто говорит на языке современной ему культуры, оказывается слишком устаревшим, когда эта культура уходит. Сегодня мы живем в ином мире. На смену торжествующему атеизму пришел торжествующий оккультизм. Ужасающе правдивы слова, ненароком брошенные одним оккультистом: “Сейчас уже никто не спорит, что любой город, словно человек, имеет свою собственную судьбу: рождение, периоды развития, расцвета, гибели, т. е. все, необходимое для составления гороскопа города как живого организма”. Именно уже никто не спорит. Все играют в бисер со словечками типа “карма”, “гороскоп”, “астрал”, “космический луч”. Чуть не все религии мира пришли в наш дом и дружным хором объявили христианство “устаревшим”. И тут оказалась необходимой совсем иная интонация, не та, что была в книгах отца Александра Меня. Когда островкам христианства грозит быть проглоченными оккультной стихией, то уже не до поиска “общего”. Время проводить границы, разделительные межи. Время конфликтовать. Христос не только Тот, Кого “ожидают все народы”. Он еще и Тот, Кого отвергли жрецы всех народных религий. Он для иудеев скандал и для эллинов безумие".
https://pravbeseda.ru/library/index.php?page=book&id=590

Добавлю одно: полагаю, что о. Александр не прошел бы мимо "политики". Точнее - не потерпел бы, чтобы тема "христианский взгляд на современность и политику" стала монополией протоиереев Шаргунова-Чаплина-Смирнова-Ткачева-Новикова-Чаплина. Тех, кто от имени церкви и при попустительстве ее руководства превращал бы христианство в систему полицейского запугивания, он оспаривал бы.

***

Не трудитесь мои слова обращать ко мне и про меня. Конечно, это так. Я сам весь этот год пробую привести свою книжку всего лишь десятилетней давности ("Перестройка в Церковь") в "актуальный" вид. И работы с этим recognotiones еще очень много.