October 11th, 2020

Человеческое

Три простых текста о священниках вне алтаря

архим Филипп Жигулин:
1996 год ..Москва. Даниловский Монастырь , июль. Моя встреча с сотрудниками и коллегами ОВЦС после освобождения из концлагеря спустя более полугодового заточения в подземных тюрьмах чеченских боевиков.



На первой фотографии моя Мама и человек, подаривший мне жизнь дважды.. Родив меня в 1962 году, в 1996 году она, в свои 60 лет, поехала в полыхающую войной Чечню и три месяца спала на солдатской койке, с другими матерями, которые искали своих пропавших сыновей на этой необъявленной войне.. Мы встретились тихо. Без слез и причитаний , когда состоялся обмен нескольких сотрудников гуманитарной Миссии Всемирного Совета Церквей «Церковь в беде» , которую я возглавлял на Северном Кавказе в 1995-1996 гг.. Вчера ночью, на 84 году жизни ее сердце остановилось от нечеловеческой усталости ее жизни, которую она прожила .. Родившись в 1937 году и в 4 - х летнем возрасте встретив войну на оккупированной территории, пережив лихолетье фашистской оккупации, холод, голод, вшей и прочие напасти со своей мамой( моей бабушкой) в разбомблённой Квартире ,без света, воды и тепла, проводив на фронт отца , который ушёл на войну и не вернулся , она выжила, выстояла и как миллионы наших земляков , в голодные годы начала учиться в школе и быть маленькой помощницей своей одинокой маме во всем чем только могла помочь : таскать дрова для печки, воду из замерших луж , талый снег. Ждать очереди у магазинов с темной ночи и до раннего утра открытия молочного магазина или хлебного , перебегая из очереди в очередь , чтобы досталась хотя бы краюшка хлеба или плошка молока... но такой была участь миллионов советских людей и мои родные были одними из многих... Она прожила большую , трудную, честную жизнь. Дожила до тех лет , когда увидела двух правнучек ( дочерей моей племянницы,дочери моей сестры ), и пообщавшись со мной по видео звонку накануне последней своей ночи , она тихо встретила смерть, будучи бессильной перед тем, что каждому из нас суждено пройти ..Она часто говорила, что устала от тяжести жизни, хотя без ропота подчинилась воле Божией и , никого не побеспокоив, ушла « в путь вся земли».. она была у меня одной, единственной и навсегда останется мамой и другом , потеря которой невосполнима .. Я уже сам не есть человеком молодым, почти 60 лет мы были вместе, хотя и жили в разных странах последние годы.. Без мамы одиноко, холодно и неуютно.. Уход матери это , конечно, уход всего , что связано с детством и до сего дня .. Я плакал, молился, скорбел все два этих дня.. но не верю, что она ушла навсегда .. Мы встретимся в жизни вечной , в Горнем мире нашего Спасителя .. Видя многих матерей своих друзей и близких , я понимаю , что это женщины несгибаемой воли и бескорыстной любви , но потеряв родителей , мы становимся первыми перед лицом и судом Всевышнего и ждём своего часа , вспоминая тех хрупких женщин , которые как большие птицы укрывали нас своими крылами , стараясь защитить нас от всякие беды и напасти. Берегите ваших матерей. Они - подножие рая. Прошу Начальника жизни и Подателя всяческих , Господа обоих миров - земного и вышнего защитить ее душу от рыканий бесовских и встретить ее Своей милостью и щедротами .. Недавно услышал народную мудрость. Тот , кто дожил и увидел правнуков - достоин рая, ибо выполнил все свои земные труды.. Я , как многие из нас , не знаю суда Божиего, « Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть и вижду во гробех лежащую по образу Божию созданную нашу красоту, безобразну, безславну, не имущую вида.» Но верю в милость Божию и прошу поддержать меня в моих скромных и может даже скудных молитвах об упокоении души рабы Божией Раисы , которая дважды подарила мне жизнь.. и перед которой я всегда буду в неоплатном долгу и беззаветной любви к ее родительству моему, терпению и мужеству... Я рад , что ее скромное имя вошло в современную историю нашей Церкви, когда священный Синод РПЦ в своём решении от июля 1996 года высказал ей благодарность за верность материнскому долгу , матери священника , с которым она вместе испытала ужасы земного ада в конце ХХ века... Иди с миром, милая моя Мама, не бойся.. и прошу тебя , не покидай меня с высот того мира, в котором ты уже недоступна ни суду человеческому , ни уловкам диавольским и своей материнской любовью будь со мной до последнего моего издыхания. По человеческим меркам ты свой земной ад прошла и верю , что Господь не забудет твоей доброты и ласки не только ко мне , но и ко многим , кто тебя знал и помнил. Мне будет грустно , одиноко , но Надежда и добрая память будут согревать мое сердце до нашей новой встречи. О чем я буду просить Бога и Его Пречистую Матерь, как Взыскательницу погибающих и Нечаянную радость .. Спасибо тебе за все и прости меня , если хоть чем - то не оценил всей твоей доброты и ласки. Ты была Человеком. Я рад , что был и остаюсь твоим сыном.. Прости и благослови меня последним своим родительским благословением.

***
игумен Кирилл Сахаров:

"…Настал день очередного посещения мною медицинского центра. Добротное учреждение, возглавляемое почетным попечителем нашего храма, любезно пригласившего опекаться здесь.

Накануне с вечера начались сильные головные боли, продолжавшиеся всю ночь и весь последующий день. Давление 90 на 60. Прием у невролога назначен на восемь утра. Приехал заранее, прогулялся, настроился. На стук в дверь никто не откликнулся. «Узнайте у администратора на первом этаже» - советует медсестра. Там сообщили, что врач неделю, как болеет. «А терапевт? – мне к ней на 8:30» - «У нее сегодня неприемный день». Вот те на… Огорчение. А с другой стороны – радость. Скорее домой. «Дай-ка еще раз загляну, ведь все равно придется приезжать» - подумал я. И – о, удача! Терапевт на месте – он готов меня принять. Сразу посылает на очередное ЭКГ. После процедуры медсестра восклицает: «Ой, не вставайте, я должна позвать врача, есть значительные изменения в худшую сторону». Врач подтверждает и снова настаивает на госпитализации для тщательного обследования. Вдруг появляется невролог. Посмотрев ЭКГ, подключается к «осаде». И мой куратор по медицинской части из общины заодно с ними. Подавленный, слабо сопротивляюсь: «Я же без документов, личных вещей, у меня даже тапок нет». Они: «Пусть подвезут Ваши тапки помощники, главное – это направление. Заберут на скорой помощи». «А куда?» Называют больницу. Я: «Ну, ведь несколько десятилетий я опекаюсь в 83-й больнице (в настоящее время ФМБА). Там я неоднократно госпитализировался, мне неоднократно делали операции, есть храм, знаю многих врачей». Терапевт: «Со вчерашнего дня она перепрофилирована под заболевших ковидом». Звоню священнику больничного храма – он подтверждает. «А 85-я? – в ней я тоже неоднократно бывал». Терапевт: «Там нет возможности для проведения необходимых для вас обследований». Подавленный, опустив голову, судорожно соображаю. Напрочь забыты варианты со Свято-Алексеевской и 1-й Градской больницей, а главное, про послезавтрашнюю встречу с известным травником старообрядцем с Алтая, которого подлечить меня лично благословил митрополит Корнилий. В конце концов, соглашаюсь.
Машина скорой помощи подвозит к больнице, согласной меня принять. Огромное здание – раза в полтора больше здания 83-й больницы у метро Красногвардейская. Этажей не двенадцать, а четырнадцать. Кладут на каталку и длинными коридорами, постукивая колесами, доставляют в реанимацию кардиологического отделения. Спрашивают, какие таблетки принимаю от давления. Так же, как почти ни одной формулы по физике и математике не могу назвать, так и тут сказать ничего не могу. Звоню помощникам – они передают. «Кто будете по профессии?» - «Настоятель храма». – «Какого?» - «Святителя Николы на Берсеневской набережной, в центре Москвы». Ноль реакции – все в одном ряду: страховой агент, бухгалтер, социальный работник, священник и т.д. Я сразу начинаю понимать, что здесь я никто и звать меня никак – я просто «Сахаров», в лучшем случае «Александр Сергеевич».
«Сейчас пока мест нет – располагайтесь в коридоре на тележке. Полностью раздевайтесь, сдавайте все личные вещи». Через некоторое время другая медсестра: «Можете оставаться в нижнем белье и майке». Потом третья: «Можно и в спортивных штанах». – «А телефон? Можно я оставлю его в отключенном виде?» - спрашиваю, заранее спрятав телефон под майку. – «Ну, ладно». Через некоторое время другая медсестра: «Нет, что Вы – категорически нельзя!» Рядом на каталке умирающая старушка – она уже ни на что не реагирует. Весь коридор уставлен каталками, по нему снуют врачи, медсестры и пациенты. Громкие восклицания, перекличка сотрудников – медицинская тематика вперемешку с бытовухой. Они как рыбы в воде, привычные. Грохот, стуки, периодически что-то падает с шумом – напоминает метро или вокзал. Толстая игла пронзает вену, резиновые примочки фиксируют сердечные ритмы. «Распишитесь в согласии на предоставление личных данных». Я: «А можно я не буду расписываться?» Медсестра: «Распишитесь, все равно мы уже все заполнили». Озвучивают новый вариант – в той же палате, где шло оформление, есть свободная койка. В палате две грузные пожилые женщины, едва прикрытые простынями, между ними упомянутая свободная койка. Я в шоке. «Ах, да, есть еще одно место в другой палате. Поедем к «невестам»! – бодро пытается шутить медсестра. Угловая комната без дверей. Внутри две женщины – пожилая, она почти лежачая, другая помоложе. «Вот жениха вам привезла!» Те в шоке, я вдвойне. Пожилая громко возражает против нахождения в палате мужчины. Реакция медсестры: «В больницах нет пола. И в других палатах есть мужчины вместе с женщинами. Очень много больных – их как-то надо устраивать». Медсестра устанавливает две небольшие перегородки – они чуток загораживают нас друг от друга. Пожилая постоянно возмущается: «Что за больница?! Где врачи? Почему к нам никто не приходит, не дают лекарств? Даже сигнальных кнопок нет – никому не дозвонишься!» и еще: «я на судно здесь ни за что не сяду! По стенке буду ползти, а дойду до туалета». Туалет рядом – он общего пользования, обе кабины внутри не закрываются. Вдруг оттуда слышится грубый бабий окрик: «Это кто здесь наср_л?!» Сюрреализм происходящего. Картины достойные кисти Босха. Я почувствовал себя студентом семинарии, попавшем в советское время в стройбат, как неблагонадежный элемент.
Пару часов лежал в полузабытии, потом стал «очухиваться». Пронзительное чувство изолированности и оторванности, неизвестности будущего. «Нельзя ли мне сделать короткий звонок?» - негромко прошу медсестру. Та молча отворачивается и уходит. Вообще, медсестры отвечают как-бы нехотя, отрывисто и недостаточно вразумительно. А ведь как важно попавшему в стрессовую ситуацию пациенту, оторванному от привычной будничности, услышать умиротворяющее мурлыкание банальностей. Для сотрудников они привычны, но для впервые попавших в больницу пациентов они очень важны – действуют как успокоительные таблетки.
Я привык к уединенной жизни, в больницах всегда находился в отдельной комнате. На приходе любой шум, громкие разговоры в храме до и после службы, шорохи во время отдыха мне доставляют дискомфорт. На дальних подступах к месту моего отдыха – блокировка, предупреждающие знаки. Здесь же ежесекундный гул, не позволяющий расслабиться. Вдруг меня накрывает волна паники, страха, ощущение заброшенности – я в яме, туннеле, шахте, замурован в каземате. Только три часа я здесь – впереди долгий вечер, безсонная ночь, наверняка храп соседок. Мне, привыкшему каждую минуту что-то делать, читать, слушать, смотреть, ездить, рассказывать, писать – часами бревном лежать, уставившись в потолок?! О, ужас! Все мое существо окутывает мрак и тревога. Стремительно нарастает желание стремглав бежать, прорвать все кордоны. Но я… я безпомощен – без документов, денег и телефона, я почти обнажен, у меня нет даже тапок. «Женщины, нельзя ли воспользоваться вашими тапками, чтобы пройти к врачам?» - обращаюсь я к соседкам. «У меня они одноразовые» - сухо реагирует молодая. Быстро встаю и в одном исподнем, в полосатой майке, босиком иду по грязному холодному полу из одного конца длинного коридора в другой. Решительно заявляю: «Я ухожу!» Медсестра в ответ: «Надо дождаться врача». Я: «А когда он будет?» она: «После конференции, часа через полтора, во время вечернего обхода». Еще несколько раз повторяю свои вояжи мимо каталок со страдальцами и облезлых дверей. «Мужчина туда нельзя заходить, мужчина здесь нельзя сидеть!» постоянно слышу при этом. И еще: «Оденьте хотя бы бахилы». Одеваю…на босу ногу. Как же так – я же был доставлен в больницу не из дома, а на скорой помощи из поликлиники – естественно не был готов к госпитализации, не взял необходимых вещей, включая тапки. Периодически слышу выражения на «фене», проскальзывает мат. Боже мой! Я ли это – «кандидат богословия», «член Союза писателей», «духовник Союза Православных братств», «известный церковный общественный деятель», «пастырь с 35-летним стажем служения»?! Взлохмаченный, в маске, в одних трусах и майке, в бахилах на босу ногу, с тревогой в глазах мечусь по длинному коридору. Не есть ли это прообраз предстоящих мытарств, на которых мы, обнаженные от добрых дел, будем истязаны в том «яже соделали»? О, как я жалок и презрен в своем неприглядном виде, с затравленными глазами, тихим голосом и некачественной дикцией (что бывает, когда я в стрессовом состоянии).
Появляется врач. «А Вы у нас выписываетесь?» - спокойно спрашивает она. «Сейчас мы все оформим. Только выписываться будете в соседнем отделении». Она мудрено называет отделение, в названии звучит слово «ковид». Я напрягаюсь. О, Господи! У меня же брали тест на него, когда попросили показать язык и когда тыкали в нос. А вдруг будет положительный результат и меня замуруют здесь на несколько недель?! «Окружили демоны!» - вырвалось, как у одного из героев фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Следующая загадочная фраза врача повергла в ужас: «От нас так просто не уходят». Что это значит? На опыты, на органы?! Панические настроения резко подскочили. Боже! Как же вырваться, как прорваться отсюда, куда бежать босиком, в трусах и майке?! Воображение рисовало жуткие картины: вот двое верзил скручивают меня, накачивают психотропными веществами, привязывают к каталке, затыкают кляпом рот. А где вещи, в частности документы, которые должны подвезти помощники? Звучат разные варианты: в отделении, у охранника на первом этаже, в каких-то секциях там же. Как их заполучить – ведь я еще не получил ту одежду, в которой был сюда доставлен. Наконец, заезжает каталка, и я, к удовольствию моих «сокамерниц», прощаюсь с ними. Везут в соседнее отделение. Здесь также много пациентов, подобно теням, бредущим по коридору, некоторые сотрудники в антиковидных скафандрах, ощущается запах дезинфекции. Здесь мне предстоит получить личные вещи, медсестра молча удаляется. Я ей вдогонку: «Скоро ли вернут вещи?» Она скупо в ответ: «Ждите».
По телевизору идет всякая белиберда: сериалы с явной натужностью в игре актеров, энная серия фильма «Пес». Спортивные матчи перемежаются с рекламой, один сериал прерывается рекламой на самом остром моменте – обманутый муж наводит пистолет на неверную жену. «Ну, убил бы с…!» - раздается суровый мужской голос зрителя. Зрительница активно обвиняет мужиков в изменах, те не менее активно возражают. Все вперемешку с матом. Старый азербайджанец материт всех подряд: известных ведущих, рейтинговые программы. Все ждут футбол. Я по-прежнему в майке и в нижнем белье, в бахилах на босу ногу. Проходит час, другой, а одежды все нет. Становится прохладно. Периодически подхожу на пост и патетически восклицаю: «Долго еще?», «может быть, меня забыли?», «я уже мерзну!» Не поднимая головы, отвечают: «ждите», «заявка зафиксирована», «у нас одна сотрудница занимается выдачей личных вещей на всех четырнадцати этажах»(!) У меня на глазах выступают слезы, судорожно сжимаются кулаки – держусь изо всех сил. И молитва, постоянная Исусова молитва и в палате, и здесь. Призываю на помощь Богородицу и всех святых. Жалостно прошу одного из пациентов телефон на минутку. Помню только два телефонных номера - своего храма и гостиной в доме причта - увы, в ответ длинные гудки. Наговорил на автоответчик: «Срочно приезжайте, вызволяйте, спасайте!» С третьей попытки добиваюсь у сестры-хозяйки получения тапок. Прошу ее содействия, обращаюсь за помощью к проходящим мимо врачам (наверное, я напоминал в это время просителя милостыни Кису Воробьянинова из фильма «Двенадцать стульев»). Ждет личных вещей еще один пациент этого отделения – по виду доходяга, но уже выписывается. «Наверное, сегодня не успеет» - обреченно говорит он. Я в панике, внутри у меня все обрывается: «не может быть, а как же я, а что будет со мной?!» Наконец, появляется долгожданная сотрудница и выдает вещи «доходяге». Я блокирую дверь – готов сражаться до победного конца. Получив свои вещи, быстро одеваюсь. Прощаюсь с медсестрой на посту. Сидя спиной, она молча кивает. Усталый врач на мой вопрос о выписке отвечает: «Сегодня не успею, очень много пациентов, буду делать выписки всю ночь – приходите завтра». Мчусь по длинным коридорам и переходам больницы, все еще не веря, что свобода возможна. Опасаюсь погони и препятствий на пути. Неужели пропустит охранник на внешнем посту, а он даже не смотрит.
Свежий воздух дает приток жизненных сил. Ушлый кавказец предлагает заказать такси – нет не надо, это мы уже проходили. В машине, захлебываясь от волнения, рассказываю о своих злоключениях прихожанке, заказавшей такси. Приехав в храм, звоню знакомому священнику: «Все, что я раньше тебе рассказывал о своих операциях и госпитализациях ни в какое сравнение не идет с тем, что я пережил сегодня». Врач общины, выслушав мой рассказ, не решается журить меня за мой побег. Помимо записи на диктофон, далеко за полночь писал эти заметки, с волнением излагая пережитое. Утром не удержался и за завтраком еще раз рассказал обо всем. Один из слушателей, ополченец из Донбасса, так отреагировал: «Добрый Вы человек, отец Кирилл. Когда мой сын лежал в больнице в Донецке, врачи, по их словам, никак не могли определить причину падения у него давления. Я схватил за горло главного хирурга и сказал: «Даю два часа, если не поможете сыну, то я за себя не ручаюсь!» Через короткое время мне сообщили: «Причина падения давления - внутреннее кровотечение. Мы все устранили». Я в ответ: «В каких-то ситуациях я могу быть решительным и напористым, а в иных – вялым. Я очень рад, что не сорвался и ни кому не нагрубил. Во многом причины трудностей объективные: большой наплыв больных, много тяжелых, болящие люди часто бывают капризными и назойливыми, им всегда не хватает внимания. Но врачи же не могут разорваться. Наверняка есть финансовые и материальные проблемы. А потом – дала бы мне медсестра позвонить по телефону, потом и другие бы просили, и что было бы?»
Случайно ли то, что со мной произошло? Как верующие люди, мы знаем, что случайностей не бывает. Мне была показана малоизвестная сторона жизни. Я получил большой урок смирения, ощущение бренности и зыбкости нашего земного бытия. Я сделал вывод о необходимости более внимательного и терпеливого отношения к людям. А врачам и медсестрам - низкий поклон за их подвижнический труд"

***

Белорусский священник Александр Богдан

08.10.2020 года примерно в 10.00 в дверь позвонили двое мужчин и представились, что они из милиции. Удостоверения не показали. Дома была только жена и дети. Я, иерей Александр Богдан, в это время служил литургию в Свято-Петропавловском соборе. После литургии в храм зашли двое мужчин, которые тоже представились, что они из милиции, но удостоверения при этом не показали. Сказали, что их начальник хочет поговорить со мной насчет поджогов, которые произошли в Волковыске ранее. Предложили подвести на своей служебной машине. Перед тем как сесть к ним в машину, я позвонил своему благочинному иерею Александру Юзве и сказал своему настоятелю архимандриту Василию (Коржичу), который был в храме, что меня везут в РОВД.
По дороге я еще пошутил: «Вы меня под конвоем доставляете?» «Ну, что Вы? Конвой – это когда арест. Нам просто сказали Вас доставить».
Завели меня в 116 кабинет, в котором на меня составляли в прошлый раз протокол 16.09.2020. Предложили сесть на стул и ушли. Телефон отобрали на входе и проверили металлоискателем.
Я прождал полчаса. Сотрудники заходили и выходили из 116 кабинета. Те, что меня знали, здоровались со мной и спрашивали, что я там делаю. Я отвечал, что со мной хотят поговорить насчет поджога. Лейтенант Бойко в это время присутствовал в кабинете и слышал, что я говорил.
После 35 минуты ожидания я встал и ушел домой, забрав на вахте телефон. Сразу позвонил благочинному и стал объяснять, что и как. Меня догнал лейтенант Бойко:
- Куда Вы уходите?!
- Домой.
- На Вас заведено административное дело по статье 23.34 за участие в несанкционированном мероприятии.
- Меня уже за это судили.
- Это другое.
- Вы что издеваетесь?
- Вы задержаны.
- Повестку покажите.
- Все, пойдемте. Вы задержаны.
В 116 кабинете лейтенант Бойко показал мне дело и указал на фото, спросив:
- Это Вы?
- Похож на меня.
Лейтенант Бойко начал мне объяснять, что я обвиняюсь в участии в несанкционированном митинге 16.08.2020. Показывал мне фото и видео из соцсетей и утверждал, что на указанных кадрах видит меня.
- Значит с протоколом не согласны? – спросил Бойко.
- Конечно, нет! – ответил я.
Я спросил, не тот ли это митинг, на который дал разрешение наш мэр Ситько М.М? Дело в том, что 14.08.2020 люди огромной толпой подошли к зданию местного райисполкома. К людям на крыльцо вышел мэр Ситько М.М. и все слышали, что дано разрешение на митинги.
Бойко пояснил, что будет бумага из райисполкома, подтверждающая, что в тот день разрешения на митинг не было.
Бойко спросил меня, хожу ли я на судебные разбирательства?
Я ответил, что ходил поддержать своего знакомого Вадима Артюнова, который приходил в суд поддержать меня. Я проявил элементарную солидарность. Еще я спросил:
- Разве я этим нарушил какой-то закон?
- Нет. У нас все заседания проходят открытые.
Бойко объявил мне, что у меня повторное нарушение. Я спросил, как оно может быть повторным, если митинг 16.08.2020 был раньше 13.09.2020, за якобы участие в котором меня судили? Бойко дал невнятные объяснения.
Спросил меня, когда вынесли мне в суде предупреждение. Я назвал дату 30.09.2020. Бойко вслух сказал, что в течении 5 дней постановление вступает в силу. Я возразил:
- Судья сказал, что в течении 10 дней.
Другой сотрудник, фамилии которого я не знаю, стал утверждать, что в течении 5 дней и Бойко ему поверил. Бойко пытался дозвониться в канцелярию суда, но там был обеденный перерыв.
Продержав меня в общей сложности около 2.5 часов, мне начали давать на подпись бумаги. Протокол был напечатан не на специальной бумаге. Я этим возмутился. Бойко объяснил это тем, что бумага тонкая и принтер плохо печатает. Я сказал, что ничего не знаю, что в прошлый раз все печаталось.
В итоге мне дали только копию протокола на специальной бумаге, а оригинал был напечатан на обычной белой бумаге.
Я написал: «с протоколом не согласен». На протоколе Бойко ручкой дописал: «ул. Социалистическая» и сказал, чтобы я дописал: «с изменениями ознакомлен». Бойко пояснил, что это касается дописки относительно «ул. Социалистической».
Чуть ниже в пояснении к протоколу я написал:
права и обязанности разъяснили в самом конце
право на защиту не предоставили и даже не предложили
заключение фото и видеоэкспертизы мне не предоставили.
10.10.2020 я шел утром в храм на службу. Перед входом в храм меня встретил Бойко и стал объяснять, что в протокол внесли изменения и у меня не ч.3, а ч.1, потому что нарушение было совершено ранее. Говорил мне взять бумагу, которую он держал в руках. Невооруженном глазом было видно, что на ней стоит печать «Копия верна». Я спросил:
- А если я не возьму?
- Ну, я тогда сделаю фото, что Вам отдавал.
Тут же Бойко достал телефон и стал фотографировать свою бумагу на фоне меня. Я сказал ему:
- Вы потеряли всякое доверие к вам с моей стороны. Не хочу с Вами больше ни о чем разговаривать. Вы еще удивляетесь, почему растет людская ненависть к вам?
- А Вы не призывайте?
- Вы хоть раз слышали от меня хотя бы что-то подобное?
Бойко стал что-то невнятное говорить совсем не по теме.
- Отвечайте на мой вопрос!- настаивал я. – Слышали ли Вы хоть раз, чтобы я призывал Вас ненавидеть?
- Это предположительно, - ответил Бойко.
После этого он начал умолять взять меня «копию протокола».
Когда я заметил, что в «копии отсутствует частица «не» перед словом «согласен» и в предоставленной «копии» написано, что я якобы с протоколом согласен, у меня тогда окончательно пропало желание брать эту бумагу. Она осталась лежать на подоконнике перед входом.

Румынская табель о рангах

731 635 000 лей в год тратит румынский госбюджет за зарплаты служителям культа
http://culte.gov.ro/?page_id=476

1 лей равен 18,64 рубля.

При этом в зарплатной ведомости патриарх приравнен к главам палат парламента

главы остальных культов - к министрам.

34 епископа (правящие плюс патриаршие викарии) имеют статус заместителей глав парламентских комитетов.

26 областных викариев - аки простые сенаторы.

466 игумнов (игумений) монастырей приравнены к профессору высшей школы 2 степени и стажем преподавания от 1 до 5 лет.



***
Надо учесть, что в начале 90х властт румынии приняли волевое решение: на фоне общей нищеты спасти мозги и университеты, и профессорам были установлены более чем приличные для Балкан зарплаты
***

Зачем всем указанным лицам высокие зарплаты - мне не понятно. Они и так живут "при коммунизме", и все их траты делаются со счетов подчиненных им епархий и монастырей.

Иван Сусанин и Новоспасский монастырь

Единственный источник, говорящий о подвиге Сусанина – жалованная грамота царя Михаила от 1619 г., по просьбе матери выданная им крестьянину Костромского уезда села Домнино «Богдашке» Собинину.

«Как мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси, в прошлом году были на Костроме, и в те годы приходили в Костромский уезд польские и литовские люди, а тестя его, Богдашкова, Ивана Сусанина литовские люди изымали, и его пытали великими немерными муками, а пытали у него, где в те поры мы, великий государь, царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси были, и он, Иван, ведая про нас, великого государя, где мы в те поры были, терпя от тех польских и литовских людей немерные пытки, про нас, великого государя, тем польским и литовским людям, где мы в те поры были, не сказал, и польские и литовские люди замучили его до смерти».


Тут нет ни слова о блуждании по лесу и гибели польского отряда.


Царская милость заключалась в том, что Богдану Собинину и его жене, дочери Сусанина Антониде,"в Костромском уезде нашего дворцового села Домнина половину деревни Деревнищ. Согласно грамоте, на Богдана “ и на детях его, и на внучатах, и на правнучатах, наших никаких податей, и кормов, и подвод, и наметных всяких столовых и хлебных запасов, и городовые поделки, и в мостовщину, и в иныя ни в какия подати имати с них не велели, велели им тое полдеревни во всём обелить” (т.е. освободить от всех видов повинностей и налогов). Грамота особо оговаривала: “А будет то наше село Домнино в который монастырь и в отдаче будет, тое полдеревни Деревнищ <…> ни в который монастырь с тем селом отдавати не велели, велели по нашему царскому жалованию владеть ему Богдашке Собинину, и детям его и внучатам, и правнучатам, и род их во веки неподвижно”.


Судя по всему, грамота узаконила освобождение (“обеление”) от всех повинностей той земли, которой фактически владел Собинин к 1619 году. Учитывая, что в 1631 году в Деревеньках было три крестьянских двора, можно предположить, что в 1619 году их было только два, один из них – собининский, почему зять Сусанина и получил “полдеревни”.

27 января 1631 года “великая государыня инока Марфа Ивановна” скончалась, и, согласно её духовной грамоте, вместе со всей домнинской вотчиной “в дом ко Всемилостивому Спасу на новое, что на Москве возле Крутиц” перешла и деревня Деревеньки.

Настоятель Новоспасского монастыря архимандрит Тихон, в соответствии с духовной грамотой царской матери, естественно, “очернил” потомков Сусанина, т.е. возложил на них, как и на всех остальных крестьян бывшей вотчины инокини Марфы, различные повинности в пользу монастыря.

Антонида действительно отправилась в Москву, где и подала на имя царя не дошедшую до нас челобитную, в которой было указано на свершённую с семьёй Сусанина несправедливость и на нарушение царской грамоты 1619 года. Н.Н. Виноградовым был опубликован документ, датированный 6 февраля 1632 года, свидетельствующий о том, что по указу царя началось разбирательство обстоятельств передачи Новоспасскому монастырю половины деревни Деревеньки. а Результатом этого разбирательства была новая жалованная грамота от 30 января 1633 года, которой “вдову Антонидку и с детьми ея с Данилкой да Костькою” царь пожаловал “вместо тое деревни Деревнищ <…> в Костромском уезде, села Красного, приселка Подольского пустошь Коробово в отчину и в род их во веки не подвижно”.6 Этой грамотой Михаил Федорович, не смея нарушать предсмертную волю матери, взамен половины их родной деревни возле Домнина пожаловал дочери Сусанина и её сыновьям пустошь Коробово, находившуюся в противоположном конце тогдашнего огромного Костроского уезда (ныне это деревня Коробово Красносельского района Костромской области).

Всё, казалось бы, кончилось хорошо, и справедливость была восстановлена, если не считать того, сколько довелось пережить близким Сусанина, и того, что им в результате ошибки какого-то чиновника пришлось переселяться из родных мест и от родных могил. Переселение потомков Сусанина из-под Домнина, безусловно, явилось и одной из главных причин последующего забвения его могилы.

См https://susanin.kostromka.ru/64.php