November 11th, 2020

Осип Мандельштам о Шуши: "Сорок тысяч мертвых окон"

Основная часть города - вся его армянская часть, которая на протяжении 19 ого века и начала 20-ого представляла из себя один из самых значимых городов Южного Кавказа, в период поездки Мандельштама в Карабах лежала в руинах. Город был сожжен, а армянское население истреблено в марте 1920 года - за 11 лет до поездки Мандельштама. Было убито от 2-х до 10 тысяч армян. Точного подсчета нет, но Советская Энциклопедия упомянает число 2096 человек. Историк Арсен Мелик-Шахназаров считает наиболее реальной цифру от 6-и до 10 тысяч убитых.
Звучат также числа в 500 от историка Ричарда Ованисяна, но методология подсчета не ясна. Также не ясна методология чисел в 35 тысяч.

Был повешен предводитель Арцахской епархии Армянской церкви епископ Ваан Тер-Григорян вместе с большинством священослужителей. С момента резни армян 23 марта и вплоть до операции по освобождению Шуши 9 мая 1992 года перестал действовать кафедральный собор Газанчецоц.

Жена поэта Надежда Мандельштам о поездке в Карабах пишет:

«На рассвете мы выехали на автобусе из Гянджи в Шушу. Город начинался с бесконечного кладбища, потом крохотная базарная площадь, куда спускаются улицы разоренного города. Нам уже случалось видеть деревни, брошенные жителями, состоящие из нескольких полуразрушенных домов, но в этом городе, когда-то, очевидно, богатом и благоустроенном, картина катастрофы и резни была до ужаса наглядной. Мы прошлись по улицам, и всюду одно и то же: два ряда домов без крыш, без окон, без дверей. В вырезы окон видны пустые комнаты, изредка обрывки обоев, полуразрушенные печки, иногда остатки сломанной мебели. Дома из знаменитого розового туфа, двухэтажные. Все перегородки сломаны, и сквозь эти остовы всюду сквозит синее небо. Говорят, что после резни все колодцы были забиты трупами. Если кто и уцелел, то бежал из этого города смерти. На всех нагорных улицах мы не встретили ни одного человека. Лишь внизу — на базарной площади — копошилась кучка народу, но среди них ни одного армянина, только мусульмане. У О. М. создалось впечатление, будто мусульмане на рынке — это остатки тех убийц, которые с десяток лет назад разгромили город, только впрок им это не пошло: восточная нищета, чудовищные отрепья, гнойные болячки на лицах. Торговали горстями кукурузной муки, початками, лепешками… Мы не решились купить лепешек из этих рук, хотя есть нам хотелось… О. М. сказал, что в Шуше то же, что у нас, только здесь нагляднее и поэтому невозможно съесть ни куска хлеба… И воды не выпьешь из этих колодцев…

В городе не было не только гостиницы, но даже комнаты для приезжающих по имени «общо», где спят вместе мужчины и женщины. Автобус на Гянджу уходил наутро. Люди на базаре предлагали нам переночевать у них, но я боялась восточных болячек, а Мандельштам не мог отделаться от мысли, что перед ним погромщики и убийцы. Мы решили ехать в Степанакерт, областной город. Добраться туда можно было только на извозчике. Вот и попался нам безносый извозчик, единственный на стоянке, с кожаной нашлепкой, закрывавшей нос и часть лица. А дальше было все точно так, как в стихах: и мы не верили, что он нас действительно довезет до Степанакерта…».

А вот и само стихотворение:

ФАЭТОНЩИК

На высоком перевале
В мусульманской стороне
Мы со смертью пировали —
Было страшно, как во сне.
Нам попался фаэтонщик,
Пропеченный, как изюм,
Словно дьявола погонщик,
Односложен и угрюм.
То гортанный крик араба,
То бессмысленное «цо», —
Словно розу или жабу,
Он берег свое лицо:
Под кожевенною маской
Скрыв ужасные черты,
Он куда-то гнал коляску
До последней хрипоты.
И пошли толчки, разгоны,
B не слезть было с горы —
Закружились фаэтоны,
Постоялые дворы...
Я очнулся: стой, приятель!
Я припомнил — черт возьми!
Это чумный председатель
Заблудился с лошадьми!
Он безносой канителью
Правит, душу веселя,
Чтоб вертелась каруселью
Кисло-сладкая земля...

Так, в Нагорном Карабахе,
В хищном городе Шуше
Я изведал эти страхи,
Соприродные душе.
Сорок тысяч мертвых окон
Там видны со всех сторон
И труда бездушный кокон
На горах похоронен.
И бесстыдно розовеют
Обнаженные дома,
А над ними неба мреет
Темно-синяя чума.
12 июня 1931


Слышал версию, что азербайджанцы боялись заходить в армянскую часть города из за суеверий и страха мести со стороны призраков. Насколько боялись не ясно, но город лежал в руинах еще около 30 лет, и только в 60-ых было решено снести остатки города. Бульдозерами смели бывший город в ущелье. Даже не стали восстанавливать здания, которые можно было восстановить.


***
фотографии прошлого погрома тут
http://russia-armenia.info/node/28653?fbclid=IwAR29LCF5tMe7D6EyAUKX4-Osod9rTaCBj6P49qbLBsAYIOARM7fCKt9bXBI

Истоки Просвещения или как католики не выносили мусор из избы.

В "Исповеди" Руссо есть эпизод, как в 16 лет он решил перейти из протестантов в католики, для чего поселился в Турине в монастырском приюте. Кроме него, в этой миссионерской лавочке содержались мавры, которые заявили о своем желании принять крещение.

"... со мной случилось скверное происшествие, чуть не окончившееся для меня очень плохо.

Нет такой низкой души и такого варварского сердца, которые были бы совершенно не способны к какой-либо привязанности. Один из двух бандитов, выдававших себя за мавров, полюбил меня. Он часто подходил ко мне, болтал со мной на своем ломаном франкском наречии, оказывал мне мелкие услуги, иногда делился со мной за столом своей порцией и то и дело целовал меня с пылкостью, очень меня тяготившей. Несмотря на вполне понятный ужас, который внушало мне его лицо, похожее цветом на коврижку, украшенное длинным шрамом, и его горящий взгляд, казавшийся скорее свирепым, чем нежным, – я терпел его поцелуи, говоря себе: «Бедняга почувствовал ко мне большую привязанность, – я не должен его отталкивать!» Мало-помалу его обращение становилось все более вольным, и он стал заводить со мной такие странные речи, что мне казалось, он сошел с ума.

Однажды вечером он захотел лечь спать со мной; я воспротивился, говоря, что моя кровать слишком узка. Он стал уговаривать меня, чтобы я лег на его постель; я опять отказался, потому что этот несчастный был так нечистоплотен и от него так несло жевательным табаком, что меня тошнило.
На другой день, довольно рано утром, мы были с ним вдвоем в зале собраний; он возобновил свои ласки, причем движения его стали такими неистовыми, что он сделался страшным. Наконец он дошел до самых непристойных вольностей.

Пропуск русского перевода: Enfin, il voulut passer par degrés aux privautés les plus malpropres et me forcer, en disposant de ma main, d'en faire autant. Je me dégageai impétueusement en poussant un cri et faisant un saut en arrière, et, sans marquer ni indignation ni colère, car je n'avais pas la moindre idée de ce dont il s'agissait, j'exprimai ma surprise et mon dégoût avec tant d'énergie, qu'il me laissa là : mais tandis qu'il achevait de se démener, je vis partir vers la cheminée et tomber à terre je ne sais quoi de gluant et de blanchâtre qui me fit soulever le cœur.
Нарешті, він перейшов до найобурливіших вільностей і намагався змусити мене, заволодівши моєю рукою, робити те ж саме з ним. Я скрикнув, вирвався і відскочив од нього. Не виявляючи ні обурення, ні гніву, бо я не мав найменшого уявлення про те, що відбувалося, я висловив при цьому своє здивування та огиду так енергійно, що він відчепився від мене. Але в останні хвилини його біснувань я побачив, як щось біле і клейке, від вигляду чого мені стало погано, полетіло до каміна і впало на підлогу.

Я бросился на балкон, взволнованный, смущенный, даже испуганный, как ни разу в жизни, и близкий к обмороку.
Я не мог понять, что было с этим несчастным; я думал, что у него припадок падучей или какого-нибудь другого еще более ужасного исступления; и, право, я не могу представить себе ничего более отвратительного для спокойного наблюдения, чем такое бесстыдное, гнусное поведение и такое ужасное, воспламененное самой грубой похотью лицо. Я никогда не видал другого мужчины в подобном состоянии, но если мы бываем такими с женщинами, они должны быть очень ослеплены, чтобы не прийти от нас в ужас.

Я поспешил как можно скорее рассказать всем о том, что произошло. Старуха начальница велела мне молчать; но я видел, что это происшествие ее сильно взволновало, и слышал, как она ворчала сквозь зубы: «Can maledet! brutta bestia!».

Так как я не понимал, почему должен молчать, я продолжал болтать, несмотря на запрещение, и доболтался до того, что на другой день один из наставников сделал мне строгий выговор, обвиняя меня в том, что я порочу честь святого дома и подымаю шум из-за пустяков.

Он продолжал свое внушение, объяснив мне многое, чего я не знал, и не подозревая при этом, что просвещает меня, так как был уверен, что я защищался, зная, чего от меня требуют, и не соглашаясь на это. В своем бесстыдстве он зашел так далеко, что стал называть вещи своими именами и, воображая, что причиной моего сопротивления была боязнь боли, уверял меня, что эта боязнь неосновательна и мне нечего было тревожиться.

Я слушал этого мерзавца с тем большим удивлением, что он действовал бескорыстно, он поучал меня как будто для моего собственного блага. То, о чем он говорил, представлялось ему настолько обыденным, что он даже не постарался остаться со мной с глазу на глаз; в качестве третьего лица с нами был церковник, которого все это тоже нисколько не пугало. Непринужденность беседы так подействовала на меня, что я пришел к мысли, будто это обычай, принятый всеми, и я только не имел случая раньше с ним познакомиться. Поэтому я слушал без гнева, но с омерзением. Впечатление от пережитого и в особенности от того, что я видел, так сильно запечатлелось в моей памяти, что при одной мысли об этом меня начинало тошнить. Хотя я ничего больше не узнал, отвращение к происшествию распространилось на его защитника, и я не мог настолько сдержать себя, чтобы он не заметил плохого действия своих уроков. Он бросил на меня неласковый взгляд и с тех пор не щадил усилий, чтобы сделать мне пребывание в убежище как можно более неприятным. И настолько в этом преуспел, что я, понимая всю невозможность выйти отсюда иным путем, поспешил вступить на единственный путь, ведущий к выходу, хотя раньше старался отдалить это мгновение.

Этот случай послужил мне в дальнейшем защитой от предприимчивости подобных проходимцев; люди, слывшие такими, видом своим и жестами всегда напоминали мне моего страшного мавра и внушали такой ужас, что мне было трудно его скрыть. Напротив, женщины от этого сравнения очень выиграли в моих глазах, мне стало казаться, что я обязан вознаградить их нежностью чувств, своей личной почтительностью за оскорбления со стороны моего пола, и самая безобразная дурнушка при воспоминании об этом лжеафриканце становилась в моих глазах существом, достойным обожания.

Что сказали ему самому, я не знаю, но, за исключением матушки Лоренцы, никто как будто не стал относиться к нему хуже, чем раньше. Как бы то ни было, он больше ко мне не подходил и не заговаривал со мной. Через неделю его с большой торжественностью окрестили, одев в белое с ног до головы, чтобы изобразить чистоту его возродившейся души. На другой день он вышел из убежища, и я больше никогда его не видал".


***

Прежде всего отмечу классику - "один из наставников сделал мне строгий выговор, обвиняя меня в стом, что я порочу честь святого дома и подымаю шум из-за пустяков".

Далее отмечу нечто, что могло бы пройти незамеченным, если бы не дружное скандирование защитников самого известного в наши дни футболиста - "а кто не мастурбировал!". Из текста Руссо следует, что в 16 лет он еще ни разу не видел капли спермы.

И, конечно, стоит отметить "банализацию зла": для попавшихся ему церковников гомоприставание не грех, а "инициация" новичка.

Ну, и еще стоит помнить эту историю при желании разразиться проклятиями в адрес масонов-либералов-просветителей-безбожников осьмнадцатого столетия.

Трудно требовать лояльности к церкви, которая таким вот изворотом повернулась к парню.

"Мюнхенский сговор" теперь оправдан

То, что произошло с Карабахом-Арменией в последние дни, это довольно точное воспроизведение трагедии Чехословакии 1938 года.

Сначала - "ах, какая была Держава!". Потом ее обломки долго толкаются локтями из-за определения своих новых границ. Непонятно, что выше: принцип нерушимости однажды признанных и довольно искусственных, случайных границ, или же право территорий определять свое будущее на локальных референдумах.

В конце концов Антанта признает свою Версальскую ошибку: немцев они превратили в разделенную нацию и подвергли унижению в новых лимитрофных государствах. И если немцы, составляющие большинство жителей Судет, все же желают быть с Германией - то нет оснований им в этом мешать.

Другое дело, что Чехословакия, оставшись без защитного пояса, который она соорудила в Судетских горах, становится беззащитной. Но Германия обещала не нападать...

Эта логика (исходя из пост-знания) язвительно критиковалась как советской пропагандой, так и неосоветско-путинской.

Но Кремль на наших глазах и сегодня воспроизвел ту же схему: он лишил армянский Карабах защитного пояса из да, несправедливо, захваченных им азербайджанских районов.

И дальше судьба армян, оставшихся в Степанакерте и окрестностях, висит на тонком честном турецком слове.

Это я к тому, что те, кто сегодня защищают карабахское соглашение, лишаются права на осуждение соглашения мюнхенского.


Мюнхенский текст см. тут
http://munich.rusarchives.ru/dokumenty/tekst-myunhenskogo-soglasheniya-1938-g-s-dopolneniyami