February 15th, 2021

Расшифровка беседы с Зоей Световой

В подкасте «Право слово» обозреватель «МБХ медиа» Зоя Светова поговорила с диаконом Андреем Кураевым о том, чем церковный суд отличается от светского, и о том, почему церковные иерархи поддерживают власть и Путина. Публикуем расшифровку этого разговора в сокращении.


Зоя Светова. Cегодня я проведу этот подкаст без моей соведущей, адвоката Анны Ставицкой, которая занята в судебном процессе в Верховном cуде. Поэтому я буду одна говорить с нашим гостем — диаконом Андреем Кураевым. Он недавно сам столкнулся с судом, но с судом церковным, который принял решение лишить его сана и запретить в служении. Хочу уточнить, что это решение не вступило, как говорится в обычной судебной системе, в законную силу, поскольку его еще не утвердил правящий московский архиерей — это патриарх московский и всея Руси Кирилл. И поэтому это решение епархиального церковного суда может быть обжаловано. Отец Андрей, а часто ли вообще в России церковный суд применяется?
Андрей Кураев. Предполагается, что церковный суд должен расследовать только те поступки, которые являются предосудительными с точки зрения церкви. Грубо говоря, это некий корпоративный суд, который разбирает нарушения внутрикорпоративного устава. В этом смысле его компетенция никак не должна пересекаться с компетенциями светских судов государства.Collapse )
З. С. Вам не кажется, что этот гнев митрополита Илариона связан с тем, что вы продолжаете публичные высказывания, которые идут вразрез с линией, скажем так, партии, — с линией патриархии московской?
А. К. Я не думаю, что у митрополита Илариона есть какие-то гнев, эмоции в мой адрес, я думаю, что он всецело рад этой ситуации моего устранения с церковной арены, что его вполне устраивает.
Что касается остальных персонажей, то вполне понятно, что церковный официоз лишь на словах вне политики. На самом деле, эта позиция царя горы. Когда некто оказался на вершине пирамиды власти, он, естественно, заинтересован в стабилизации своего положения. Любые попытки что-то изменить — это угроза его статусу. Естественно, он будет призывать «спокойствие, только спокойствие». Это просто закон социальной психологии. Очень редко люди, оказавшиеся наверху, начинают какие-то системные реформы. И еще, они это делают в ущерб своей власти, ограничивая ее. Обычно они идут на это, лишь ощущая угрозу потерять ее полностью и вместе с жизнью.
Церковная элита, епископат, конечно же, по уши в политике, но это политика весьма партийна и однозначна.
Понимаете, по своему статусу, всегда — хоть в античности, хоть в Средние века, хоть сейчас — епископат входит в состав социальной элиты, и значит это класс правителей, класс эксплуататоров, и у них есть соответствующее классовое сознание. Как писал накануне революции профессор Киевской духовной академии В. Завитневич, «епископы считают, что корень христианского смирения в сознании личностью своей духовной нищеты, сущность же церковно¬го послушания заключается в пассивном, чисто холопском преклонении перед властью церковного правительства. Едва ли нужно добавлять, что к этому направлению почти целиком примыкает весь наш епископат не в силу личного убеждения своего персонажа, а по своему положению в Церкви, как особый класс церковного общества, как своего рода каста» Завитневич В. На чем утверждаются отрицатели церковной реформы // Христианская мысль. 1916. ;№ 7-8, с. 227
Епископы дружат с генералами, олигархами, банкирами и так далее. В этой среде проходит обмен любезностями, наградами, деньгами, взаимными услугами, лоббированием. Их жизненные планы связаны исключительно с этой средой. И патриарх, и другие епископы их оценивают прежде всего по успехам «взаимодействия» с «генералам-губернаторами»
Поэтому то, что у кого-то там внизу маленькая пенсия и кто-то не получает нормального лечения, им совершенно фиолетово. Они даже ради приличия в проповедях об этом не говорят. И когда какому-нибудь местному губернатору или нашему всеобщему президенту требуется накануне выборов какая-то поддержка, то они получат и совместное фотопозирование, и телерепортажи, самые добрые слова (вплоть до официальных поздравлений с юбилеем ГУЛАГа) и действия (вплоть до освящения автозаков). А вот если речь идет о людях, которые не у власти, тут, конечно, будет в лучшем случае игнорирование.
Вот простейший из недавних примеров — скончался на днях вице-премьер правительства… даже не помню его фамилию, вот он ушел в отставку и через несколько дней умер. На сайте патриархии появилось соболезнование патриарха. Но когда убили тоже бывшего вице-премьера Немцова, из уст патриарха ни слова соболезнований его семье не изошло…

З. С. Вы же в советское время уже были в церкви, да? Вы тогда работали секретарем в Московской духовной академии, еще не будучи дьяконом, но вы были внутри всего этого процесса. А как вы можете сравнить те отношения церкви с государством и сегодняшние, в чем разница и в чем сходство?
А. К. Все-таки, я пришел в тот период, когда до некоторой степени уже начала оформляться современная система. В 1986 году сгорело общежитие Московской духовной академии, а к этому времени уже было решение политбюро о том, что в 1988 году должно быть публичное празднование тысячелетия крещения Руси. И, конечно, Троице-Сергиева лавра (а академия в Троице-Сергиевой лавре находится), должна была стать главным центром этих международных торжеств. И поэтому было решение Совета министров СССР о выделении помощи на восстановление здания Московской духовной академии. В 1986 году. И там, да, до сих пор стоит восстановленное здание общежития для студентов, где не только пол, но и стены отделаны мрамором, — уникальная вещь.
Значит, уже тогда какое-то сотрудничество начиналось, но все же, как правило, в те времена движение денег шло от церкви в государственный кошелек. Это называлось «пожертвование в фонд мира». Все приходы должны были, где-то начиная с 1960-х годов, отчислять свою копеечку в этот фонд. А потом потихоньку финансовые потоки завертелись совсем в обратную сторону, и сегодня они идут через разные краники — где-то напрямую, под названием «реставрация памятников архитектуры и культуры», где-то как гранты на как бы благотворительные и просветительские проекты. Интересно, что на эти гранты строятся резиденции епископов под названием «духовно-культурный центр». То есть сегодня безусловно госресурсы (финансовый, пропагандистский, дипломатический, административный,судебный) работают на интересы церковной элиты, ну а за это приходится и расплачиваться. Но я думаю, что большинство епископов довольны этой ситуацией, они искренне «запутинцы». Значит это не совсем ситуация откровенной проституции. Это строй жизненных отношений, вполне соответствующий их представлениям о том, как надо, — как надо для России, как надо для церкви.

З. С. А почему они так за Путина? Они считают, что Путин дал церкви свободу или что? Или Путин позволил церкви зарабатывать деньги? За что они его так любят?
А. К. Ну свободу церкви дали скорее ненавистные Горбачев с Ельциным, а здесь уже следующий этап. Во-первых, он в отличие от Ельцина, устраняет конкурентов — сектантов различных и так далее. Во-вторых, конечно же, огромные финансовые потоки потекли, огромные привилегии.
Сам патриарх охраняется ФСО, а все митрополиты, скажем, имеют право пользоваться депутатскими залами в аэропортах и вокзалах. Это показывает их представление их о том, насколько же этих архипастырей тяготит угроза прямого контакта с народом.
Чтобы даже в аэропорту и даже в бизнес-классе — потому что митрополиты иначе у нас не летают — никто, никакой плебс, не подошел бы и близко. И это не мешает им, естественно, считать себя народными пастырями и духовными отцами.

З. С. В архивах КГБ были найдены документы о том, что некоторые иерархи Русской православной церкви были агентами КГБ. Когда вы участвовали в программе «Ещенепознер», Николай Солодников вам задал вопрос: правда ли, что вас завербовали когда-то в КГБ? И вы сказали: да, ко мне какой-то человек приходил, и меня удивило, что Солодников не продолжил этот разговор, и не спросил, а что же произошло дальше? Вот хочу вас спросить, кто был этот человек, и в чем состояло ваше с ним общение?
А. К. Ну, собственно, я об этом давным-давно рассказал, было у меня большое интервью в газете «Собеседник» еще в 1991 году. Человека звали Александр Николаевич, я не помню его фамилию, он представился капитаном КГБ, пришел ко мне домой буквально через несколько дней после того, как я подал документы о поступлении в семинарию в Загорске. Он пришел ко мне в Москву, отказался заходить в дом, попросил выйти на лестничную площадку. Начал меня отговаривать, прежде всего, от поступления в семинарию. Надо сказать, что из сегодняшнего дня его аргументы воспринимаются совсем иначе, чем тогда…

З. С. Что вы имеете в виду?
А. К. Ну – «вы не понимаете куда идете, вы знаете, что в этом году какой-то там преподаватель-архимандрит пригласил к себе в гости семинариста, день ангела отметить, опоил его коньяком и изнасиловал? А парень этого позора не выдержал, придя в себя, покончил жизнь самоубийством, чуть ли не самосжегся». Но он не учел, что я год перед этим жил в академии. И если бы такой громкий скандал был бы, да еще и с самосожжением студента, я думаю, что я был бы в курсе. То есть это все-таки, скорее всего, была такая заготовка. Но учитывая то, что потом действительно тема гомо-домогательств преподавателей семинарии к студентам сыграла важную роль в моей жизни («казанский скандал» и так далее), я все-таки вспоминаю ту беседу с особым чувством.
Ну, а дальше там шли обычные вещи — что, Андрей Вячеславович, вы такой умный, талантливый человек, молодой ученый, если бы вы остались в аспирантуре Академии наук, мы уверены, вас там ждет такая блестящая карьера, а здесь вы загубите свой талант и прочее. Тогда это было общей установкой у властей — церковь им была нужна, но церковь молчащая, и поэтому карт-бланш в семинарии был для парубков из Молдавии и Западной Украины, то есть для таких крестьянских ребят, которые по-русски плохо говорят, и поэтому они будут так всю жизнь менять каноны на гривенники (это старый мем XIX века, в котором «канон» это заупокойная служба), но проповедовать и развращать совестких комсомольцев не будут. И поэтому были ограничения на поступление москвичей в московскую семинарию. Были и ограничения на поступление людей с университетским образованием. Но в моем случае было особое обстоятельство — ректор академии, зная все это, взял меня на год раньше на работу, причем не спрятал где-то в библиотеке, а посадил прямо у дверей кабинета, чуть ли не назло всем: «Вот, смотрите, привыкайте, этот человек здесь, со мною». Вот таким путем удалось мне все-таки оказаться студентом семинарии.

З. С. Я не очень поняла, что этот Александр Николаевич от вас хотел, он вас пугал или он хотел вас как-то завербовать?
А. К. Нет-нет-нет, он скорее уговаривал прелестями светской жизни. А хотел он только одного — как бы «дружить», давайте встречаться, может быть, расскажете что-нибудь, когда-нибудь. То есть это была, скорее, такая проверка, не пошлю ли я его матом. Ну я и не послал…

З. С. Какой ваш прогноз на развитие событий? Вот мне, например, очевидно, что протест будет нарастать, и сейчас уже сравнивают события в России с событиями в Беларуси. Как церковь будет относится к протестующим? Мы же знаем, что в Беларуси несколько священников, может быть, даже каких-то епископов, поддержали протестующих. А у нас, в России, как вы думаете, какую позицию займут священники, клирики, как они будут относится к протесту?
А. К. Ну, это вечный для меня вопрос: что такое церковь? Чей голос можно выдать за голос церкви? Вот смотрите, скажем, несколько московских священников какое-то время назад написали коллективное письмо с протестом против избыточного насилия со стороны полицейских сил. И тогда многие журналисты стали говорить: «вот он, голос Русской православной церкви». Я же говорю: не обманывайтесь, это не голос Русской православной церкви, это голос крови этих священников. То есть у них просто хорошее домашнее воспитание, это голос их мам и пап.
Знаете, лет 15 уже назад вдруг произошло интернет-чудо: через всякие контактики-фейсбучики на меня вышли одноклассники по моей реальной школе, в которой я учился в 5-7-м классах. На встрече несколько мужиков уверяли меня, что они сидели со мной за одной партой, хотя парты были на двоих. Но один из этих мужиков генерал-лейтенант таможенной службы оказался, другой хозяин какой-то рыбной компании, и поэтому я не стал спорить, ребята, все хорошо, со всеми дружу. И генерал сказал мне очень интересную вещь тогда: «Андрюша, ты не представляешь, какую роль ты сыграл в моей жизни». Я говорю: «Какую роль я мог сыграть в жизни семиклассника?». «Нет, ты перевернул все». — «Чем? Как?» — Он говорит: «Понимаешь, ты был единственный парень в нашем классе, который грамотно говорил по-русски». После этого я побежал домой, отей был еще жив, и я ему это говорю: «Пап, представляешь как тебя похвалили?». Ведь если семиклассника хвалят за грамотный русский язык — это похвала его родителям.
Так вот то, что эти московские священники выступили против полицейского насилия — это голос их крови, это голос их хорошего семейного воспитания. «Значит, нужные книжки ты в детстве читал». Значит, мама с папой вложили в них правильные представления о добре и зле, и затем это уже наложилось на общую университетскую культуру, культуру московской интеллигенции 1970-х - 1980-х годов. То есть запоздалое и наслоившееся позднее на это собственно церковное влияние здесь не при чем.
Бывает, что человек входит в церковь и приносит с собой в церковь дурь, грязь. Он был безграмотным вне церкви и в церкви ничему не научился; он был хамом вне церкви и стал хамить с церковного амвона. Мы таких персонажей знаем. Но может быть и обратное: человек был умницей без церкви, а войдя в церковь, он стал церковным умницей.
Вот так и здесь, отдельные такие умницы в рясах — они есть, они говорят, но среди коллег их меньшинство. Они говорят мужественно, не имея в этом поддержки церковных начальников, а начальники, естественно, дружным хором говорят: «Наш солнцеликий вождь всегда прав».
Некоторые из тех подписавших уже далече. Скажем, иеромонаха Димитрия Першина сослали из Москвы аж в Казахстан. Кто-то, может, уже не решится это повторить. Отдельные голоса слышны и сегодня, но не надо обманываться — это не голос русской церкви как социального института. Это голос отдельных, совестливых, умных людей, которые по случайности судьбы оказались одеты в рясы.

https://mbk-news.appspot.com/sences/andrej-kuraev/

Маргарита Симоньян и Russia Today поздравили меня с днем рождения


https://www.youtube.com/watch?v=5X_bGajoB8A

00:00​ Протодиакон Андрей Кураев
00:56​ Кураев приехал в Московскую духовную академию, откуда был исключён в 2013 г.
01:28​ Кураев о решении креститься
03:15​ «Я спустился в метро – и нахлынуло чувство благодати»
04:17​ Кураев о первом посещении Московской духовной академии: «Я полагал, что батюшки туалетом не пользуются»
04:50​ О толстом монахе и его пророчестве
05:35​ Кураев об учёбе в семинарии
06:29​ О лекциях на украинском языке и «западенцах»: «Им бы научиться, как кадить, как деньги сшибать»
07:23​ Официальное представительство КГБ при Троице-Сергиевой лавре. Как вербовали семинаристов
08:57​ Где жил Кураев, когда учился в Московской духовной академии
09:29​ О решении стать семинаристом, принятом на лекции по научному атеизму
10:31​ Об отдельном туалете для преподавателей в Московской духовной академии
11:25​ О корпусе общежития Московской духовной академии: «Дорого-богато»
11:50​ Об особенном месте в общежитии МДА – почему пол красного цвета
13:27​ Где семинаристы в советские времена смотрели программу «Время»
14:06​ Академический храм
14:52​ Где едят преподаватели между парами
16:22​ «У меня была идеальная ситуация, чтобы сделать блестящую церковную карьеру»
16:56​ Забота об имидже патриарха – «снимать пятна грязи с его лица»
17:15​ «Если потащат на костёр, героя из себя корчить не буду»
18:26​ Лекция Кураева о церковном праве
20:40​ Кураев на Радио «Комсомольская Правда». Об обращении «отец»
22:33​ Подарок Патриарха Кирилла
24:00​ Кураев о лишении сана
25:36​ «Если где-то организуют мою лекцию, это повод для прихода полиции»
26:04​ Кураев о приговоре Епархиального суда: «Был бы человек – статья найдётся»
26:33​ Канон, по которому Патриарха Кирилла можно лишить сана
27:56​ О Высоцком и Легойде, главе Синодального отдела по связям Церкви с обществом и СМИ
28:41​ Главное отличие между Кураевым и Патриархом Кириллом
28:51​ Об изгнании из Московской духовной академии
29:49​ Нетуристическая сторона Троице-Сергиевой лавры
30:41​ Как Кураев помог одному будущему известному поэту «выбраться из-под катка церковности»
33:17​ Место захоронения патриархов и подпольный храм
35:06​ О чудесах. Ангелы алтаря и запах ладана в недействующих храмах
37:31​ Неприличная просьба Андрея Кураева. «Фандрайзинг среди нищих»
39:21​ Библиотека Андрея Кураева
40:06​ Кураев о смерти: «Завещание я уже написал»
40:56​ Кураев с внучками
43:07​ Храм и езда на скутере
44:02​ Церковные сплетни
45:43​ Об авторитетах и ошибках: совесть, библия или святые отцы
47:27​ «Понятие покаяния до предела опошлено в церковной жизни»
49:14​ «Они ждут от меня клятвы верности. Мне это как минимум скучно»

Мелочи дьяконской жизни

В фильме RT был показан многотомный Талмуд, на покупку которого я просил деньги на лекции в ДК Меридиан в середине 90-х.

Фильм появился в сети сегодня днем.

А сейчас вечером вышел на связь человек и сказал: "Я был со своими родителями на той лекции! Я помню, мы тоже бросали денежку ту коробку. Очень рады этой памяти"...

Тот мальчик вырос. Стал ученым востоковедом. А я стал крестным его первенца.

Это опять к примечаемой мною некоей "закольцованности" моей жизни. Преимущество пожилого возраста: видеть, как некие сюжеты, начатые десятилетия назад, вдруг прорисовываются вновь.

***

Тот эпизод ранее всплывал тут
https://diak-kuraev.livejournal.com/2330392.html

Ми розмовляємо українською мовою

Якихось двадцять років тому уявити таке було неможливо. Якщо представляти РПЦ в особах, то диякон Андрій Кураєв був, мабуть, найяскравішим і найбільш упізнаваним її обличчям. Він був «козирем» для ієрархів РПЦ, які говорили про нього з гордістю і з теплом. Багаторічний помічник покійного Патріарха Алексія і автор зачитаних до дірок книг про Церкву збирав повні зали на свої лекції в будь-якій православній країні пострадянського простору. Сьогодні він заборонений у служінні і позбавлений сану.

Коли пишеться інтерв’ю, в церковних колах Росії серйозно обговорюють можливість його відлучення від Церкви, а його симпатики поза Росією серйозно побоюються за його життя.

Що сталося за ці роки? Чому став гнаним головний популяризатор Церкви, чесний «целібат» і відданий їй клірик? Що з ним буде далі? І що буде далі з Церквою, до якої він належить? Про це – в інтерв’ю з отцем Андрієм.

Я ПОВИНЕН ОБІЦЯТИ ПЕРЕТВОРИТИСЯ В ЛАПОЧКУ І В ЧЕРГОВОГО РЕПЛІКАТОРА ЦЕРКОВНОГО ОФІЦІОЗУ

– Отче Андрію, я так розумію, що ви зараз в очікуванні відповіді на свою апеляцію. І ситуація виглядає так, що ви вирішили пройти до кінця цю процедуру церковного правосуддя, а потім приймати рішення, чи звертатися до Вселенського Патріархату. Чи є якісь зрушення з боку священноначалія, кроки назустріч, ознаки, що вони готові якось змінити ситуацію?

– Поки я лише теоретично розмірковую про те, які можливості в мене ще залишилися. Перший і найсерйозніший вибір – між «слухняністю» і, скажімо так, чимось іншим.

«Послух», до якого мене з різною інтонацією закликають і друзі, і недруги – це добре знайомий з радянських часів заклик «роззброїтися перед партією». Тобто спочатку – наодинці перед церковним начальником, а потім ще й публічно сказати: «винен, визнаю свою провину, я більше так не буду, прошу мене вибачити, надалі я буду постити в своєму журналі тільки котиків з іконками, а лаяти стану тільки загниваючий захід і сектантів. Ще буду говорити паки-і-паки і відтворювати офіційну точку зору».

Тобто я повинен обіцяти перетворитися в лапочку і в чергового реплікатора церковного офіціозу. Чесно кажучи, цей варіант якось мене не приваблює. Тих, хто працює в цьому амплуа, у нас більш ніж достатньо. І моє приєднання до цього хору ні на терцію не поліпшить його звучання. Я не бачу ніякої користі саме для Церкви і для людей в такій своїй зміні. Ті, що мене вже ненавидять, через цей розворот аж ніяк не полюблять. Ті, що ще поважають мене, отримають привід ставитися до мене з презирством.

– Як ви сприйняли слова Алфєєва про можливість відлучення вас від Церкви?
Collapse )
– А на що ви зараз живете?

– Люди надсилають допомогу. Небагато – по 100-300 рублів. І знаєте, я напевно, днями зроблю оголошення, щоб українці цього не робили.

– Чому?

– Щоб не було приводу вважати мене іноземним агентом.

– Це серйозно?

– Банківські перекази з-за кордону, нехай навіть це сто гривень, відстежуються. І спробуй потім доведи в наших дуже незалежних судах, що сума крихітна, що вона прийшла від приватної особи, що вона не припускала ніяких умов і завдань і взагалі ніяк не впливала на мої слова і вчинки…

ЧИ Є ЩЕ В ІЄРАРХІВ УПЦ МП ВНУТРІШНІЙ БІЛЬ ВІД ЦЬОГО РОЗДІЛУ ПРАВОСЛАВНОЇ УКРАЇНИ? АБО ВОНИ ВЖЕ НАМЕРТВО ПРИКУВАЛИ СЕБЕ ЛАНЦЮГАМИ ДО СВОЇХ КУЛЕМЕТІВ?

– Росія дуже велика країна, вона позиціонує себе як православна країна і в великих містах це дуже помітно, звичайно, і не піддається сумніву. Але як справи в селах? І як справи в Сибіру, на Далекому Сході? Там взагалі хтось підраховував православних?

– На церковній карті Росії досі помітна лінія фронту 1942 року. Там, куди дійшли німці, там більше храмів, і більша релігійність населення. Німці не заважали людям відновлювати церковне життя. А коли вони пішли, не скрізь радянська влада зважилася знову закрити храми. І тому період войовничого атеїзму для певних регіонів СРСР був відносно невеликим. Це Україна, Кубань, Воронеж, Бєлгород, Курськ. Крім того, це зони селянського щастя. Там чудовий чорнозем, і, значить, живе село з конкурентним господарством. Ось тільки сьогодні дізнався, що одним із головних імпортерів російського зерна є Єгипет. Розумієте, Єгипет століттями годував Римську імперію! Звідти зерно везли і в Рим, і в Константинополь.

А в так званому Нечорнозем’ї російське село вбите, населення там мало, воно малорелігійне і витісняється завезеними корейцями-в’єтнамцями. І в цьому відмінність російського православ’я від українського. Все-таки в Росії православ’я це більшою мірою міський феномен. Тому і відсоток людей, для яких православ’я це особистий вибір, а не просто голос традиції-інерції (сімейної або народної), в Росії більше, ніж в Україні.

– Я іноді думаю про формулу миру між ПЦУ і РПЦ в майбутньому. Чи можливі паритетні і сестринські відносини в майбутньому, якщо РПЦ переосмислить себе, ну, або позбудеться ідентичності імперської церкви? Чи можливо це в принципі?

– З 2018 року цю формулу миру я формулюю так: потрібна взаємна домовленість про те, що а) членство в так званій Московській Церкві не вважається державним і політичним злочином і б) членство в ПЦУ не вважається канонічним злочином. Якщо такі домовленості будуть досягнуті, це стане першим кроком на шляху до можливого примирення.

– А це можливо при нинішньому Патріархові? Він, на мою думку, озлобився?

– А чи не можна просто винести за дужки Москву, Путіна, Патріарха Кирила? Адже головне питання в тому, чи є в самій Українській Церкві Московського Патріархату внутрішній запит на повну і офіційну самостійність. Поки я його не чую.

І друге питання в тому, а чи є ще в ієрархів УПЦ МП внутрішній біль від цього розділу православної України чи вони вже намертво прикували себе ланцюгами до своїх кулеметів?

– Мені здається, отче Андрію, ви тут плутаєте причину і наслідок. Я була в цій церкві 20 років і добре знаю, як проповідується послух, наскільки нас позбавляли своєї волі, соціальної активності, батюшка скаже, що гріх, не можна – і все, і не йдуть. Це не тому, що цього не хочуть мої брати і сестри, а тому, що їх переконують, що це гріх, що запорука порятунку людської цивілізації – зв’язок із Москвою. Ну, звичайно, наші співгромадяни з УПЦ МП набагато м’якше і краще б ставилися, якби єпископи не налаштовували проти.

– Але ж саме зараз саме такого накачування саме з Москви і з московських медіа, доступних в Україні, немає.

ПРОДОЛЖЕНИЕ В КОММЕНТАРИЯХ

Киевская беседа

Каких-то двадцать лет назад вообразить такое было невозможно. Если представлять РПЦ в лицах, то дьякон Андрей Кураев был, пожалуй, самым ярким и самым узнаваемым ее лицом. Он был «козырем» для иерархии РПЦ, которые говорили о нем и с гордостью и с теплом, многолетний помощник покойного патриарха Алексия и автор зачитанных до дыр книг о Церкви, собирал полные залы на свои лекции в любой православной стране постсоветского пространства. Сегодня он запрещен в служении и извержен из сана.
Когда пишется интервью, в церковных кругах России серьезно обговаривают возможность его отлучения от церкви, а его симпатики вне России серьезно опасаются за его жизнь.
Что произошло за эти годы? Почему стал гонимым главный популяризатор Церкви, честный «целибат» и преданный ей клирик. Что с ним будет дальше. И что будет дальше с церковью, к которой он принадлежит. Об этом в интервью с отцом Андреем.

ПРЕВРАТИТЬ МЕНЯ В АНДРЕЯ ТКАЧЕВА НЕ ПОЛУЧИТСЯ
- Отец Андрей, я так понимаю, что вы сейчас в ожидании ответа по своей апелляции. И ситуация выглядит так, что вы решили как бы пройти до конца вот эту отечественную процедуру церковного правосудия, а потом принимать решение обращаться ли во Вселенский патриархат. Есть ли какие-то подвижки со стороны священноначалия, шаги навстречу, признаки, что они готовы как-то изменить ситуацию?
- Пока я лишь теоретически размышляю о том, какие возможности у меня еще остались.
Первый и самый серьезный выбор – между «послушанием» и…, скажем так, чем-то другим.
«Послушание», к которому меня с разной интонацией призывают и друзья и недруги – это хорошо знакомый по советским временам призыв «разоружиться перед партией». То есть сначала стоя наедине перед лицом церковного начальника, а потом еще и публично сказать: «виноват, признаю свою вину, я больше так не буду, прошу меня простить, впредь я буду постить в своем журнале только котиков с иконками, а ругать стану только загнивший запад и сектантов. Еще буду говорить паки-и-паки и воспроизводить официальную точку зрения».
То есть я должен обещать превратиться в лапочку и в очередного репликатора церковного официоза. Честно говоря, этот вариант как-то меня не привлекает. Трудящихся в этом амплуа у нас более чем достаточно. И мое присоединение к этому хору ни на терцию не улучшит его звучание. Я не вижу никакой пользы вот именно для церкви и для людей в таком своем предполагаемом изменении. Те, кто меня уже ненавидят, из-за этого разворота отнюдь не полюбят. Те, кто еще уважают меня, получат повод относиться ко мне с презрением.
Один белорусский оппозиционер накануне своего ареста передал адвокату записку: «если меня будут допрашивать без адвоката, и в его отсутствие я отрекусь от своих взглядов, имейте в виду: меня пытали». Слова митрополита Илариона Алфеева на государственном телеканале «Россия» с угрозой моего отлучения от церкви вполне равны психологической пытке. Ну и чего стоят перемены во взглядах, произведенные после демонстрации пыточного подвала инквизиции? Именно такая процедура была в протоколах инквизиции. Галилея не пытали, но ему так ненавязчиво показали зал пыток.

- Ваших читателей такой вариант тоже не привлекает.
- Значит, выбор стоит между правом ходить по храму с кадилом и возможностью поступать по своей совести и убеждениям.
Очень важно то, что я дьякон, а не священник. У меня нет церковной семьи, я ни для кого не отец. Если я лишаюсь дьяконского статуса, это моя личная проблема, это не затрагивает людей. Поэтому аргумент «промолчи ради своих прихожан» в моем случае не работает.
И вообще само дьяконское служение, наверно, переживается иначе, чем служение священника, который сам совершает литургию, а дьякон, по большому счету, просто близкий свидетель Таинства. Один священник, долгие годы ходивший в дьяконах, однажды сказал мне: «После долгих лет дьяконской службы я думал, что меня трудно в алтаре чем-то удивить. Но когда я стал священником… Понимаешь, дьякон у престола стоит буквально в одном шаге от священника. Но какой же огромной оказалась разница в переживании Литургии!».
Поэтому у моих судей (епископов и священников) немножко разная шкала ценностей. Готов признать, что мне перепадают лишь «крупицы, падающие от трапезы господей» (Мф. 15,27). Но раз это так, то и размеры наших возможных потерь при лишении сана различны. Для меня «услужение» им, выражающееся в строго определенном наборе жестов и формул, не является высшей ценностью.
Кроме того, в их мире сам чин, звание значат больше, чем человек. Без униформы эти люди очень часто оказываются просто совсем неинтересными. В их мире лишение священного сана это полная социальная аннигиляция. Сан это доступ к начальству земному и небесному, а также к ушам, умам и кошелькам «простых людей». Без этих опций бывший священник то же самое, что разорившийся бизнесмен или отставной чиновник. В глазах вчерашних своих друзей и почитателей он становится «бесполезным», его номер подлежит удалению из телефонных контактов.
В моем мире это не так. Даже при сбритой бороде мои мозги и знания остаются на месте. Это дает надежду на то, что для кого-то я буду интересен и в другой одежде.
В моем мире сан это благая дополнительная опция, которая помогала делать что-то более важное, чем перечисление поводов к молитве (это и есть «ектенья»: о том-то и этом помолимся). Для меня сан был возможностью заниматься миссионерской работой, в которую я был влюблен.
В 2003 году патриарший викарий архиепископ Арсений Епифанов приехал ко мне в храм на день моего 40-летия. И, вручая церковный орден, сказал: «По благословению святейшего патриарха Алексия отец Андрей имеет право служить в вашем храме в свободное от остальных послушаний время».
Я понимал, что ради своей основной работы, проходящей вдали от алтаря, мне нужно быть внутри «духовного сословия».
Но в сегодняшней России идентичность с одной из ветвей власти начинает натирать совесть. Сегодня я уже и сам не могу так беспроблемно, безболезненно и радостно отождествлять себя со столь обширной и разнообразной группой людей как духовенство. Тем более, что за эти 30 лет ее эволюция в целом шла совсем не в том направлении, в котором я видел «благо церкви».
Моя миссионерская работа в основном состояла в том, чтобы сделать для людей вхождение в мир веры как можно менее травматичным. Это работа повитухи. Рождение – это боль, это травма даже при самом хорошем исходе. Это радикальная смена среды обитания ребенком. Есть травмы неизбежные и даже благие (перерезание пуповины или очень болезненное для малыша разлипание легких для первых вздохов). А есть травмы необязательные. Вот их число я и старался уменьшить.
Я пояснял, что можно верить, и при этом не отрекаться от разума, от радости, от детей, от родителей, от знаний, от сказок, от человеческой приветливости к иноверцам и просто от культуры. Мой курс лекций в 90-е назывался «Техника религиозной безопасности». Да, там было много о сектах. Но уже к рубежу тысячелетий стало понятно, что в церковь мало придти; в церкви надо суметь еще выжить и суметь остаться в ней. Надо суметь сохраниться в своей человечности, а не превратиться в ритуального робота и в автоответчика, набитого «святоотеческими цитатами». Попасть в секту можно, даже числясь православным и паломничая по православным монастырям. И вот уже в 1997 году появляется первая моя книга с критикой современным церковных нестроений и настроений – «Оккультизм в православии». И представляете себе мою радость как миссионера, когда через год после ее выхода в Ростове-на-Дону ко мне подходит человек и говорит: «Я протестантский пастор. Я прочитал вот эту Вашу книгу и после этого полностью поменял свое отношение к православию. Оказывается, то, что я считал сутью церковной веры, это просто болезненный нарост, с которым борются сами православные богословы!».
Церковь стала массовой. Она стала тем самым школьным бассейном с двумя трубами: одни люди в нее втекали, другие – вытекали. А отряд, как всегда, не замечал потери бойца, свою аллилуйю допев до конца…
Стала очевидной потребность в особом миссионерском служении: не приводить в церковь, а удерживать в ней. Даже точнее: нужна миссия реанимации веры и реабилитации людей с травматическим опытом православия. Работа врача в реанимации бывает болезненной: делая искусственное дыхание или массаж сердца, он порой ломает ребра. Но зато спасает жизнь. Такой стала моя работа последних лет. Ее формула – «Чтобы не разочаровываться, не надо очаровываться». Да, я говорил о многих болячках церковной жизни. Но самим фактом своего пребывания в церкви и даже не просто в Церкви, а в структуре патриарха Кирилла, я тем самым до некоторой степени обезболивал и обесценивал этот свой «антиклерикализм». И помогал людям не порывать окончательно их и без меня уже ослабевшую связь с церковным миром. Помогал не словами («Не рви! Не уходи! Не смей»), а просто фактом своего диаконского статуса. Теперь патриарх решил это факт устранить.
Вернуться к амплуа разъездного зазывалы я все равно не смогу. Уменьшающееся здоровье, увеличивающийся возраст, истощившийся энтузиазм ясно говорили мне последние годы, что моя миссионерская активность в стиле 90-х завершается. О своем скором «выходе на пенсию» я стал говорить еще в 2007-м. Кроме того, если в 90-е годы я был уникален в этом своем выездном миссионерском активизме, то сейчас уже есть много людей, которые могут делать что-то подобное (ну, или их должно быть много в церкви после 30 лет ее свободы). Поэтому мое отсутствие на арене не будет вызывающе очевидно.

- Не согласна, но ладно.
- Я просто говорю, что в статусе истолкователя мудрых решений церковного руководства и возвещателя всегдашней правоты православных я вполне заменим. А Михаил Бахтин меня научил, что там, где человек заменим – его и нет в качестве человека и личности, в качестве субъекта нравственного выбора и нравственного поступка. Если заменим – значит, редуцирован до функции. То есть расчеловечен.
Вновь, как и в советские годы, для меня это стало очень значимо и болезненно. Позволю ли я переварить себя некой системе? В годы моей юности эту интенцию проявляла властная КПСС. Теперь – не менее, как оказалось, властная Моспатриархия. Вы ждете от меня только исполнения определенного функционала? Значит, вы не семья, а система. Не мир взаимной поддержки, а мирок взаимных подавлений. Значит, для меня вопрос стоит о некоей самозащите и выживании.
И еще, говоря о моем «диаконстве» (по гречески слово диакон означает «служитель»), стоит помнить, что мне известно Кантовское определение религии: "Религия есть стремление сердца к соблюдению всех человеческих обязанностей как божественных заповедей". Это очень по-евангельски. Любая точка моей (вашей) жизни, любая моя социальная связь, любой мой контакт с ближним имеет предельное религиозное значение. «От слов своих оправдаетесь и от слов своих осудитесь» - это ведь не про слова молитвы сказано. Семейные отношения и честность в профессиональной работе – это тоже будет учтено Божьим судом. Примирение с тем, кого ты обидел на своей кухне, важнее, чем ритуальное жертвоприношение. В общем –Бог близок не к профессиональным жрецам, а к тем, кто в своей обычной «мирской» профессии трудится честно и не обижает людей.
И, значит, служить Богу можно и нужно отнюдь не только кадилом. Посидеть с внучонком (и дать вздохнуть его маме) – это тоже Богослужение. А для гуманитария, то есть человека, чья работа состоит в выстраивании межчеловеческих коммуникаций, честный разговор с людьми, которые нуждаются в таком разговоре – тоже святыня.
Есть люди, для которых я нечто значу именно в таком своем асоциальном и колючем статусе. Гладкоречистые обычные проповедники не вызывают желания у этих людей слушать их и с ними соглашаться.
Я могу посмотреть критично на себя, на церковь, жизнь нашей страны и не готов идти путем тотального восхваления. И для каких-то людей именно это оказывается значимо, а потому вызывает доверие и к другим моим словам о христианской вере как таковой.
Так, что, войдя в стройные партийные ряды, я вряд ли кого-то туда приведу за собой. Но при этом многих потеряю. Причем не только я, а уже вся церковь их потеряет.
Итак, первый выбор, первая развилка формулируется просто: позволить ли превратить меня в Андрея Ткачева. И тут я честно предупреждаю свое начальство: не получится.

- Слава Богу.
- Позвольте один мемуар. Collapse )
- А на что вы сейчас живете?
- Люди присылают помощь. Немного - по 100-300 рублей. И знаете, я наверное, на днях сделаю объявление, чтобы украинцы этого не делали.

- Почему?
- Чтобы не было повода обвинить меня иностранным агентом.

- О, Господи. Помилуй. Это серьезно?
- Банковские переводы из-за рубежа, пусть даже это сто гривен, отслеживаются. И поди потом докажи в наших очень независимых судах, что сумма крохотная, что она пришла от частного лица, что она не предполагала никаких условий и задач и вообще никак не влияла на мои слова и поступки…

ПРОДОЛЖЕНИЕ В КОММЕНТАРИЯХ