диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

История одного иеромонаха

в моем блоге речь о нем шла вот тут https://diak-kuraev.livejournal.com/923790.html

Теперь - его собственная речь:


Я родился в 1980 году в Тольятти. В 90-е годы это было не самое спокойное место в стране. Это же «АвтоВАЗ», все эти разборки, мафия, Березовский. Но какой-то особенный контекст это для меня не создавало. У меня вся жизнь в детстве прошла между учебой, музыкальной школой по классу фортепиано и библиотекой. Я специализировался на музыкальной композиции. Музыку сочинял, конкурсы выигрывал.

Больше моей жизни ничего особо не происходило. Я был домашний и библиотечный мальчик. У меня брат-близнец, который любил гулять, вот его не загонишь домой, а меня наоборот — не выгонишь. Да и до сих пор меня не выгонишь: если бы не надо было на работу ходить и иногда за продуктами и всякими ништячками, я из дома и не выходил бы.


Девять классов я проучился в одной школе, два последних заканчивал в специальной языковой школе: увлекался я иностранными языками, немецким и испанским в первую очередь.

Был я, прямо скажем, распиздяйским мальчиком. Я совершенно не прикладывал к учёбе никаких усилий и выезжал только за счет одаренности, а это очень плохо, на самом деле. Это довольно гадкая вещь.

Меня мало били, наверное. Мне многое сходило с рук, причем еще со старшей школы. Я помню, что у меня не было дневника. А, если вы помните, в советское время дневник был предметом довольно трепетного отношения. Не знаю, какая строгость всего этого сейчас. Я никогда не делал — то есть не «очень редко», а «вообще никогда», — не делал домашних заданий. Я был умный мальчик, мне все давалось. Гораздо дальше бы мог пойти, если бы на старте больше усилий прилагал, а я не очень прилагал…

Я всё время музыкой занимался, меня только это и интересовало. Даже когда меня в Германию на стажировку отправили (и совсем не от музыкальной школы, а от общеобразовательной), я там больше музыкой занимался, хотя от меня ожидалось, что я историю, обществознание посещать буду. А я как-то на это довольно наглым образом забивал. Хотя вот струнный квартет сочинил. Не могу сказать, что совсем даром время потерял.

Потом я пошел в университет. Меня отговаривали все от музыкальной карьеры, говорили, это не мужское дело, вот надо профессию иметь. И я не стал поступать в музыкальные учебные заведения, хотя у меня и рекомендации хорошие были, и связи какие-то, а поступил в Тольяттинский университет на немецкую филологию. Довольно глупое решение с моей стороны, как я теперь понимаю.

Я не знал, куда идти, потому что я хотел всего. В детстве хотел быть водителем мусоровоза, а потом хотел быть директором театра. Хотел быть врачом-психиатром, хотел быть лингвистом, биологом (инсектологом, желательно), музыкантом. В общем, трагедия моей жизни в том, что из всего этого надо было выбирать.

Во время учебы почти сразу начал работать учителем немецкого языка в школе. Не совсем по своей воле, меня скорее родственники в школу выпроводили, потому что материальное положение у нас было довольно жалкое. Но оказалось, что если я что и умею делать в жизни, так это преподавать. И не только умею, но ещё и люблю, а это далеко не со всеми в этой профессии случается.

Профессор по педагогике, когда узнала об этом, очень скептически к этому отнеслась, как к баловству, сумасбродству выскочки, в общем, без энтузиазма. Она решила пойти ко мне на урок в школу, посмотреть своими глазами, как это происходит, и была в восторге. Когда я преподаю, у меня глаза горят. Я это знаю, я люблю это дело, я умею это делать.
Об отношениях с мужчинами и промискуитете

Если говорить о личной жизни, то никаких девушек у меня никогда не было. Зато были беспорядочные «отношения» с парнями. В этом смысле у меня была довольно скверная, а главное опасная черта: в рамках приличного дискурса это можно было бы назвать «склонностью к промискуитету». Народный язык тут более лаконичен и прямолинеен.

Знаете, есть болезнь анальгезия, когда человек не чувствует боли. Может положить руку на горячую конфорку и совершенно этого не заметить. Он не чувствует, когда у него температура, когда у него болит горло, он вообще ничего не чувствует. И эти люди редко доживают до совершеннолетия. Вот я примерно так же в определенных обстоятельствах не чувствовал опасности. Все мои похождения могли плохо кончиться. Это я сейчас очень хорошо понимаю.

Я никогда не испытывал никакого комплекса по поводу того, что я гей, никогда не нуждался во внутренних оправданиях. Не находил, в чем мне нужно было бы оправдываться.

На все эти обыкновенные истории про камин-аут, когда их рассказывают, немножко цинично реагирую. Несправедливо, конечно, потому что в моей жизни этого не случилось вовсе не по какой-то моей общей добродетели или способностям: так сложилось само собой. Но вот эти терзания: «ах, зачем я голубой» — мне глубоко непонятны и не находят во мне никакого сочувствия.

В семье знали, конечно. Ну что значит знали? У меня был разговор с маман лет в 16, наверно. Нет, конечно, без восторгов, но никаких скандалов не было тоже.

В 2003 году я закончил университет и заболел. Болезнь моя называлась православие головного мозга. Это серьезное заболевание, психическое. Человек заболевает в минуту, а на выздоровление требуются годы. Помните, как у Булгакова описывается любовь? Как «внезапно…финский нож». Внезапно и без объявления войны. Я зашел в храм в Самаре из чистого любопытства, и все закончилось плохо. Встал на погибельный путь.

В 2003 я заболел, через год поступил в семинарию на пастырское отделение, в 2006 меня рукоположили в дьяконы, а в 2007 — в священники. И вот я до 2015 был священнослужителем Русской Православной, с позволения сказать, Церкви.

Я не был приходским священником. Как и все священники я был приписан к храму, но этот храм — семинарский. Основные трудовые будни — это преподавание в семинарии. Я служил раз в неделю, иногда несколько раз в неделю в зависимости от праздников и черед, а большую часть моей деятельности занимало преподавание.

В семинарии учат разному. Учат глупостям всяким по большей части, которые к действительности мало отношения имеют. Есть и годнота, конечно, своя. Про себя могу сказать, что я никакой «ереси» там людям не впаривал.

Еще в семинарии свой собственный канцелярит, которому надо следовать. Почитайте протоколы патриархии, к примеру. Госдума отдыхает. Там шаблоны и трафареты, живого языка вообще нет: византийщина и паточная избыточность. Например, любой студент пишет заявление в отпуск в начале лета. Это не каникулы. Это — отпуск. Ведь должно быть подчёркнуто, что это не он уезжает, а его отпускают. И вот он пишет не заявление, он пишет прошение. Начинается текст так: «Прошу благословения Вашего Высокопреосвященства предоставить мне отпуск…» — а потом на бумагу ставят визу «благословляю». Ну трогательно же.

Я преподавал Новый Завет и древние языки. До меня на занятиях по Новому Завету занимались по большей частью пересказом текста, ну и общеблагочестивой болтовней. Своим студентам сразу говорил: «Я вам текст пересказывать не буду. Подразумевается, что, раз уж вы в семинарию поступили, то, во-первых, умеете читать и, во-вторых, сдавали эти сюжеты на вступительных экзаменах».

Я рассказывал как появился текст Нового Завета, как он развивался, как он устроен и функционирует, рассказывал структурные вещи, но не рассказывал толкования святых отцов. Еще давал им список литературы. А там, конечно, Брюс Мецгер, Рэймонд Браун, там Иоаннис Каравидопулос, Гатри, Покорны и Геккель.

«А где наши святые отцы? Что вы даете нам протестантов да католиков?» — сыпались вопросы. «В отличие от других дисциплин, богословия там или апологетики, мы с вами будем знакомиться с наукой. А наука, знаете ли, не бывает православной или протестантской. Дважды два равно четырем и у католиков, и у буддистов, как бы странно это вам ни казалось», — отвечал я.

В общем, слово за слово прослыл я таким прозападным товарищем. Диссидентом. Еще мы обсуждали со студентами дело Pussy Riot. Я это и на ТВ обсуждал, на радио обсуждал, и во всеуслышание говорил, что суд над ними — позор. И реакция патриарха и патриархии, это просто позор, это не имеет никакого отношения к Христу, христианству и православию, вообще никакого, вообще рядом не стояло.

Я очень либеральный, меня студенты любили и, кажется, уважали. Была пара студентов, с которыми я был в контрах, но они в целом были мало адекватны, а с другими студентами мы играли в мафию, пили кофе. Всегда говорил, вы можете со мной не соглашаться. Единственное, не люблю голословных утверждений, мне нужны доказательства. У вас есть противоположная точка зрения — доказывайте. Ну и плюс теорию эволюции всем впаривал. Я ведь несостоявшийся биолог.
Об отношении православной церкви к геям

С обывательской точки зрения, может, моя сексуальная ориентация никак и не сочетается с православием. Но проблема в том, что я не обыватель.

Я просто не понимаю, в чем проблема. Студентам говорил в частности: «Слушайте, вот по чесноку. Творец Вселенной, создавший все это благообразие из ничего, в секунду, отвечающий за мироустройство вот этой всей красоты и сложности, он будет интересоваться, кого вы любите? Вот как-то это мелко, вам не кажется, что это глупость, недостойно?» Реально, верить в то, что это проблема в глазах того, в кого они верят, — по-моему, это оскорбительно. Был бы я верующим, я бы подал на кого-нибудь в суд за это. За оскорбление моих чувств.

Это конечно не строгий аргумент, но ведь и позицию церковной традиции строгой не назовёшь. Ведь рационально никак не обосновывается порицание гомосексуальности. Поверьте, я многочасовые разговоры с разными церковными людьми на эту тему вёл. И все они были не в их пользу, потому что по-настоящему у них аргументов нет, одно слюнопускание. А у меня есть. И я многих переубедил. Подчеркну: не совратил, а переубедил.

Вообще, я могу быть очень убедительным. Со мной трудно полемизировать, я умею аргументированно спорить. Они могут меня матюками крыть где-то там за углом, а в ситуации живого спора они проигрывают. А их разговоры за моей спиной меня, как вы понимаете, мало трогают.

Как в анекдоте:

— Знаете, что о вас говорят, когда вас нет?
— Когда меня нет, они могут меня даже бить.

Короче, закончилась моя история, в общем, закономерно. Я уже не был верующим года с 2012 или 2013. Причем без всяких реверансов агностиков. Такой чистый, незамутненный атеизм. Всего мне на выздоровление понадобилось около десяти лет. Конечно, это не потерянные годы. Я изнутри узнал совершенно другой мир, встретил много важных для меня людей, некоторые из которых никогда уже не уйдут из моего сердца, и изучил много такого, за что не взялся бы на трезвую голову.

Среди прочих истин я намертво усвоил, что есть две вещи, которыми вы не можете заниматься в одиночку: секс и литургия.

Ну, источник, конечно, чтение. Непредвзятого чтения церковное начальство должно бояться больше всего. В интернете много специальной литературы, куча сайтов.

Вообще мне не понятно, как при таком изобилии литературы и по биологической эволюции и по конкретным разделам биологии, физики, космологии, можно умудряться оставаться верующим человеком.

Я нахожу это почти невероятным. Только интеллектуальная лень и косность встают на пути человека. Ну и плюс, конечно, индивидуальный «мистический опыт», который и меня в каком-то смысле подвёл. Но если мы по этим откровениям будем о реальности судить, нас ждут большие проблемы и разочарования. Человеческий мозг вообще эволюционировал в саванне, в новых условиях ему иногда бывает непривычно ориентироваться, он обманывается. Поэтому ученые не полагаются просто на ту информацию, которую нам предоставляет мозг. Обыватель скажет: «Ой, это же видно невооруженным глазом». В науке же принято глаз вооружать, потому что невооруженному глазу доверять нельзя, мало ли что он увидел.

Я не верил в бога, но свои дисциплины преподавал с таким же горящим взором, между прочим. Но именно потому, что это интересно! Это история текста. На моих парах мы не касались существования бога и прочих подобных вещей. Решил все, на самом деле, случай. Потому что я, как гордая птица ёж, пока не пнешь — не полечу. Мне всегда нужен такой внешний волшебный пендель для ускорения.

Некоторые студенты на меня писали доносы. Писали студенты. Реальный пример, рассказываю я про апостолов Петра и Павла: «Смотрите, Павел, фактически, — основатель христианства, потому что тексты начались с него. Первые тексты в рамках корпуса текстов, который мы называем Новым Заветом, — это послание апостола Павла. Евангелия появились на 20, 30, 50 лет позже этого, а началось все с Павла. При этом он в глаза не видел Христа, не встречался с ним. Христос уже умер к тому времени. Павел был низенького роста, по-видимому, а его соперник и друг Петр роста был большого. Paulus — это фактически прозвище, это ‘коротышка’ по-латыни. А на иконах их изображают одинакового роста. Почему? Потому что икона не должна предоставить вам портрет, она должна показать вам статус, рассказать вам что-то. Они одного роста, потому что их значение в церкви мыслится как равное. Вот например, возьмите любую икону с Божьей Матерью — она всегда выше всех, как каланча на иконе».

В итоге — донос: «Не почитает Божью Матерь, называет ее каланчой». Это не придуманная история, вот что печально.

Доносов был поток. После одного из них вызвал меня архиерей: «Терпение мое лопнуло, перевожу тебя. Преподавать ты не будешь, закончишь этот год, дипломников отпустишь своих и все, будешь при женском монастыре жить и служить» (Есть у нас большой женский монастырь в Самаре).

А я, как уже сказал, мыслил себя в первую очередь преподавателем, а потом уже священником. Если бы мне сказали, что остаюсь преподавать, но не буду больше служить, то я бы сказал: «Слава тебе, Господи, слава тебе». Но он мне сказал обратное. Я недельку подумал и подал рапорт за штат… Ну, это такая вежливая форма помахать рукой. Это вместо прямодушного: «Надоели вы мне пуще пареной репы, так что идите вы все…» А тут как бы: «Ну, я подумаю, дома посижу».
«Секс и литургия». История эмиграции бывшего священника Тома Вечелковского
О газетном скандале и уходе из церкви

Причиной моего ухода стал большой газетный скандал. Я неофициально выполнял роль пресс-секретаря. Конечно, есть официальный пресс-секретарь епархии, а я был таким неофициальным. И журналисты на всякие праздники, по всяким поводам, звонили и задавали те вопросы, какие были у них на злобу дня. И я транслировал компетентную православную точку зрения, которая впрочем от официальной патриархийной время от времени отличалась.

И вот я уже закончил свою, с позволения сказать, карьеру в апреле 2015 года, доводил своих дипломников, но уже не служил. И где-то в сентябре пишет мне в «ВКонтакте» тольяттинский журналист Евгений Халилов. Инфоповод был такой: один самарский дьякон из мужского монастыря якобы перекидывал на зону наркотики. Надо было это как-то прокомментировать. Причем мне предложено было прокомментировать в том смысле, что церковь тут как бы и ни причем, никто ничего не знал и, вообще, это был, наверное, и не наш дьякон, а если и наш, то уже уволенный и разжалованный… ну и в таком духе, куда фантазия вырулит.

Мой ответ был в духе, что я сейчас не в Церкви и от имени Церкви вам говорить ничего не уполномочен, да и не хочу я, но по существу вашего вопроса я вам скажу — вы говорите глупость. Потому что если допустить, что начальники (наместник, благочинный, архиерей) не знали, то это называется «неполное служебное соответствие». Потому что им по должности положено знать. В любом случае это их ответственность. И сказать, что «мы не знали» — это несерьезно, так это не работает, и дела так не делаются. Поэтому, если они знали и покрывали, — это очень-очень плохо. Но если не знали — это ненамного лучше.

Я сказал, что обелять тут нельзя, потому что в данном случае это означает просто внаглую врать. Потом в подтверждение своей мысли об ответственности начальства и мнимом неведении в экстренных случаях вскользь упомянул про мой случай:

Я гей, я в церкви столько времени провел, причём на заметных позициях, не то, чтоб я в никому неизвестном сельском приходе отсиживался. И все об этом знали, и, в общем, никому до этого дела не было. Всех все устраивало.

Я не допускаю ни малейшей возможности, что архиерей, к примеру, или другое начальство рангом поменьше не знали. До тех пор, пока я эксплицитно это не проговаривал, все молчали. Более того, некоторые приближенные к начальству спецагенты таки пытались меня на откровенность вызвать за совместным потреблением алкогольных напитков. Я правда никогда до такой степени голову не терял и не хотел колоться, хотя сам спецагент (а он сейчас уже епископ) как раз мне о своей гомосексуальности плакался.

На следующий день выходит статья. Сам я не знал, мне подруга звонит:

— Ты с ума сошел?

— А в чем дело?

— Что значит, в чем дело, ты что, не читал?

Потом пошли звонки, начались «цирк и потешки». Звонки с ТВ, радио и прочие удовольствия. Но звонили и студенты и бывшие коллеги поддержать. Сыпались письма ненависти. Однако благожелательных и ободряющих писем было на порядок больше.

Было страшно, конечно. Но было и много других чувств, и, кстати говоря, страх не был самым ярким. Там была большая смесь всяких чувств.

Но, как я убеждаюсь в очередной, юбилейный, раз, все для чего-то нужно и все приводит в результате к лучшему, как бы ни казалось, что это ужас-ужас. Потому что в результате же я оказался здесь.

После этого скандала (но не только в связи с ним, движуха в мою сторону за год до этого началась) у меня начались с полицией проблемы. Я не хочу в это углубляться, любопытно однако, что меня проблемами с полицией ещё архиерей стращал, когда по его указанию некоторые из семинарского руководства стали перед губернаторским выборами агитировать студентов за нужного кандидата (угадайте, от какой партии). Говорилось так: наш архиерей в очень хороших отношением с этим товарищем, совместная работа с ним уже налажена, так что по благословению митрополита давайте дружно проголосуем за… Я при этих разговорах вставал, брал слово, и говорил студентам, что они обязательно должны прийти проголосовать, что это их гражданский долг, но… голосовать они могут так, как им кажется правильным, а вовсе не обязательно за друзей священноначальства. И вот после этого демарша с моей стороны меня вызывал архиерей на ковер и предупредил, что я опасно играю…

Короче, в результате всего этого мне и моему приятелю пришлось уехать. Мы нежданно-негаданно оказались в Лондоне. Многие говорили: «Да ты это спланировал, ты специально, чтобы…» Слушайте, дорогие мои друзья, я всю жизнь свою связал с немецким языком, и если бы я куда-то планировал, это была бы Германия. Или Испания, потому что вторая часть моей жизни была связана с испанским языком. С этим странами я близко знаком, там говорят на языках, которые я хорошо знаю, там живут мои друзья, которые с радостью бы помогли мне устроиться. Но никак не Великобритания. Так случилось лишь потому, что у нас обоих были открытые визы в эту страну. В результате я очень рад, что оказался на острове.

Мы прилетели в конце октября 2015 года. Сначала самолет в Москву, потом — в Лондон. А в России все это погремело неделю, а потом благополучно забылось.
Мы не сдались на границе. Это нам потом в Хоум-офисе‌ мозг выносили, мол, вы должны были сдаться на границе. Я говорю: «Слушайте, я вот когда второй раз буду эмигрировать, обязательно сдамся на границе и сделаю, как вы сказали».

Мы не сдались в аэропорту, мы нигде не были, мы сразу поехали в Кройдон. А там, считай, сразу и сдались. Чисто процедурно это нарушение, теперь я знаю.

Потом они назначают так называемое скрининговое интервью, на котором ты излагаешь основные обстоятельства дела, без деталей. Снимают отпечатки пальцев, выдают документ соискателя, которые и дает с этого момента тебе право пребывания в стране, поскольку визы теперь аннулированы. А потом тебя отправляют на вольные хлеба без права работать, сразу же ты можешь подать документы на accommodation‌.

Нас сначала и отправили на вольные хлеба, это было большой проблемой, потому что туристическая виза была. «Вы к нам приехали как турист, — говорят они, — а это подразумевает, что у вас есть деньги на отель и все такое…» То, что мы вообще без всего приехали, и у меня никого не было в Лондоне из знакомых, их не интересовало.

У меня только сумка с вещами была. Все книги в Тольятти остались у маман, о чем я жалею и прям плачу по ночам.

Мне помогали друзья из Германии. Они стали обзванивать своих знакомых и знакомых знакомых, кто мог бы нас временно приютить. В общем, нас передавали по рукам. Мир полон замечательных, отзывчивых людей. А с пропитанием вообще проблем не было. В современном Лондоне почти невозможно умереть с голоду, даже если у тебя по нулям. Я правда тогда всего этого не знал, поэтому был страх остаться на улице без всего. Теперь-то я уже знаю, куда идти и что делать.

А потом начинаешь въезжать во все эти процедуры, подаешь документы, государство помогает: и медицинское обслуживание, и все необходимые лекарства ты бесплатно получишь, денежки небольшие и всякое такое.

Нас определили в Кройдон. Это такой пригород Лондона, прям такой пригород-пригород. Там temporary accommodation‌ — это такая распределительная база, где обычно селят на одну-две недели, а потом перемещают в другие города. В Лондоне никого не держат, потому что в Лондоне дорого. И пока процесс длится, распределяют куда-нибудь в Бирмингем, Лидс, Кардифф. Мы же в Кройдоне провели 4 месяца. Там я не встречал ни одного русского: афганцы, разного рода арабы, пакистанцы, курды, албанцы. Веселое время там, конечно, было.

Для нас это фактически был отель. Одиночные аппликанты селятся как в хостеле, т. е. большая комната с несколькими кроватями. Семьи же селят в отдельные номера. Нас вот и рассматривали как семью.

Наверное ещё потому, что опасались геев селить с арабами, афганцами и албанцами. Для меня совсем скоро оказалось, что опасения их были сильно преувеличены. Я ни от кого там не слышал дурного слова, не чувствовал плохого отношения. И даже наоборот. О, сильно наоборот, если вы меня понимаете.

Потом нашли accommodation и сначала перевезли в Кардифф, а потом в Бристоль. Хороший город, отличный город, но мы в таких ебенях жили, что, в общем-то, и не в Бристоле почти. Там прошли оставшиеся два месяца. По закону Хоум-офис в течение шести месяцев после скриннингового интервью обязан дать ответ. Ответ может быть и отрицательным, но он должен быть, то есть Хоум-офис должен сказать да или нет. Я ни одного отказа по ЛГБТ-делам лично не знаю. Они, может быть есть, но я не знаю. А по политике, наоборот, всегда почти отказывают на этапе рассмотрения Хоум-офисом. Я думаю, что это связано с тем, что шесть месяцев мало для того, чтобы разобраться в сущности дела, а ответ дать обязаны. Это ничего не значит на самом деле: Хоум-офис говорит «нет», люди остаются, подают апелляцию в суд, а у суда уже нет ограничения по времени, они годами могут рассматривать. Но нам вынесли положительное решение сразу, поэтому все за полгода закончилось.

Я переехал сразу обратно. Лондон — это мой город, я его чувствую, я его люблю. Был недавно в Брюсселе в отпуске и понял, насколько я хочу обратно. У меня уже чувство появилось такое, что хочу обратно, хочу домой. У меня отношение к Лондону — как к дому, я здесь чувствую себя дома.

Вот в биологии описано такое явление как импринтинг, когда, к примеру, только что вылупившийся цыпленок принимает за маму-курицу первый встретившийся движущийся объект. Может, Лондон таким родным для меня стал, поскольку я в него изначально приехал, то есть если бы я приехал куда-нибудь в Манчестер, Манчестер был бы моим любимым городом. Опять же повторюсь, Бристоль — очень красивый город, но не мое. А потом, Лондон ведь мегаполис, где ты никогда не чувствуешь себя иностранцем, потому здесь практически все — иностранцы.

Я работал пекарем, я работал в кейтеринговой компании типа Старбакс, только у них в основе не кофе, а горячие блюда. Сейчас я работаю в крупной аутсорсинговой компании, которая обслуживает телефонию для различных предприятий, включая Coca-Cola, BT и прочее. Начинал я как агент в колл-центре, на телефоне, теперь у меня менеджерская должность в немецкоязычном отделе.
В Британии я не преподаю. Не знаю, «пока» или «вообще». Может быть, мне нужно отдышаться немного… Гражданство дается через шесть лет после получения решения по убежищу в общей сложности. То есть, если мне решение выдали в 2016 году, то сначала выдают на пять лет вид на жительство, который затем заменяется на постоянный, и через год после этого уже можно подавать документы на натурализацию. Таким образом, для меня это произойдёт в 2022 году, я надеюсь.

Иммиграция, конечно, поделила жизнь на две части. Но это сложнее, разумеется. Бывает «до», потом «после», потом «после», которое после. Человек сложнее, чем бинарные оппозиции. Но в общем и целом можно сказать, что была одна жизнь в условном «там», и теперь есть другая жизнь в условном «здесь». Но конечно это не только географические «здесь» и «там».


В Великобритании мы расстались с парнем, с которым я сюда приехал. Так бывает. Сейчас я в новых отношениях. У меня самый замечательный молодой человек, которого только можно себе вымечтать. Он грузин. Большего про него рассказывать не буду, я не спрашивал его разрешения.

Вернуться мне не хочется, у меня здесь дом. Мне часто снится один и тот же сюжет, что я в России, что я должен улететь, но опаздываю на рейс: меня что-то непреодолимое задерживает. От этого чувство тревоги, даже страха. Но рядом и другое чувство, что я могу улететь, пусть следующим рейсом, но мне есть куда уезжать, и я больше этой стране [РФ] не принадлежу. Сложное, комплексное чувство. Обычно снов я не видел, а этот повторяется. У меня ощущение, что это все «там» не мое, что все мое — «здесь» [в Лондоне], мой дом тут. Нагиб Махфуз сформулировал это самым точным, на мой взгляд, образом: «Дом не там, где ты родился. Дом там, где прекратились твои попытки к бегству».

Я совершенно явственно ощущаю, что мои — прекратились

https://discours.io/articles/social/seks-i-liturgiya-istoriya-emigratsii-byvshego-svyaschennika-toma-vechelkovskogo
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 227 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →