диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Category:

Что же будет с Церковью и с нами?

(для удобства желающих вести дискуссии разбил вчерашнее интервью на тематические блоки)


Сергей Корзун: Напомню, гость программы «Без дураков» - профессор Московской духовной академии протодиакон Кураев Андрей. Скажите, пожалуйста, вот Вы — человек молодой, Вам нет еще и 50 лет, и поэтому, думаю, не обидитесь на мой вопрос: что бы Вы хотели, что бы о Вас запомнили потомки по окончанию земной жизни Вашей?
о.Андрей Кураев: Вы знаете, для меня, если заглядывать за пределы памяти обо мне на земле после моего ухода, этот вопрос звучит так (он тесно связан с судьбами православия): «сколько должно пройти лет для того, чтобы в восприятии семинаристов имя диакона Андрея Кураева стало бы синонимом мракобесия?»
Это серьезный вопрос, он в такой шуточной форме, я его перед своими студентами семинаристами и сам ставлю, потому что это вопрос о том, насколько стремительны, добры или нет перемены в нашей церковной жизни, в том числе в диалоге Церкви и общества.
Как всегда, когда стоишь на пороге перемен, то с одной стороны, есть понимание того, что все нынешнее не есть однозначно хорошо и навсегда. Что-то надо менять, но что именно? Как, в каких масштабах? Окончательной ясности нет, зато есть печальный опыт всяких революций и перестроек, выражаемый словами известной советской песенки: «Есть у революции начало, нет у революции конца». Поэтому подталкивать Церковь на вот этот путь бесконечных модернизаций тоже не хотелось бы. Но когда я вижу новое поколение клерков церковных, то я немножко их побаиваюсь.
Сергей Корзун: Из-за чего?
о.Андрей Кураев: Я вновь скажу с позиции почти 50-летнего человека, что поколение мое в Церкви – люди, пришедшие в годы советской власти, сделавшие определенный выбор и в некотором смысле пожертвовавшие своими судьбами ради обретенной нами веры. Сейчас судьба успешного церковного карьериста складывается гораздо более гладенько. Поступление в семинарию, затем какие-то связи помогли ему получить командировку за рубеж, где-то еще учиться в европейском университете. Потом возвращение, скольжение по паркету различных приемных, многочисленных служб в патриархии, перенос бумажек туда-сюда, и как в Ватикане или любом министерстве потихонечку идет карьерный рост.
Сергей Корзун: Это называется социальные лифты.
о.Андрей Кураев: И умножается число отцов Иовов. Если помните фильм «Остров», там был такой очень интересный персонаж отец Иов, его Дюжев играл, такой паркетно-карьерный иеромонах. Кстати, это очень нереалистическая черта этого фильма и поэтому очень хорошая.
Потому что я считаю, что Лунгин в этом фильме использовал принцип иконографии: иконописец деформирует видимость вещи во имя реконструкции его внутреннего смысла. На этом островке, на котором угольное отопление, там может быть отец Анатолий, старец, может быть настоятель оец Филарет. Но чтобы в этом заброшенном уголке был такой продвинутый карьерный иеромонах как Иов - это невозможно. Лунгин, тем не менее, его туда вставляет для того, чтобы снять налет избыточного лубка со своего фильма, потому что иначе получается конфликт хорошего с лучшим – конфликт наместника со старцем. Поэтому автор сценария или режиссер специально занижает этим образом избыточный пафос своей картины и делает ее в целом за счет нереалистического образа более реалистической.
Сейчас этих отцов Иовов, мне кажется, становится все больше, и по-своему это нормально. У любой большой институции такой лифтик внутри корпорации должен работать, а законы этого возвышения более или менее одинаковы внутри любой корпорации.
Сергей Корзун: Даже у такой институции, как Церковь?
о.Андрей Кураев: Посмотрите на католиков. Каждый раз, когда мне доводится общаться с монсеньорами, выше упомянутыми, я смотрю на них и отчасти завидую: «Какие замечательные образованные люди, умные, гибкие, остроумные». Поодиночке они все мне очень нравятся, но когда мне доводится с ними встречаться в количестве нескольких человек одновременно, в Риме или где-то еще, меня охватывает тихий ужас: семеро с ларца одинаковы с лица. То есть, я понимаю, что это не личностная талантливость человека, а некий конвейер. Это школа штамповки, очень качественная школа.
Сергей Корзун: В православии по-другому?
о.Андрей Кураев: Было по-другому. Сейчас, может быть, и эта матрица будет воспринята.
Сергей Корзун: : Вернемся к реформе. Вам не кажется, что без реформации православие обречено на маргинализацию?
о.Андрей Кураев: Во-первых, не надо нас этим пугать. Мы уже столько раз были безнадежными маргиналами в 20-м веке, что если вы нам скажете: «Мы вас снова в Соловках законопатим», мы скажем: «Ну что же, обжитые места, бывали».
Сергей Корзун: Что же это тогда, реванш сейчас происходит? Реванш за Соловки?
о.Андрей Кураев: Маргинализация нас не пугает. Иногда полезно не шагать в ногу с веком. Как Марина Цветаева однажды сказала: «У меня есть право не быть собственным современником», также и здесь. Поэтому для Церкви критерий «успеть за паровозом, за современностью» не самый главный.
Раз мы дважды говорили про монсеньоров католических, то я дерзну предложить некую главную формулу, на мой взгляд, отличающую православие от католичества. Она звучит так: для католика важнее всего быть католиком, для православного важнее всего быть православным. И это не тавтология. Для католической политики, пастырско-миссионерской, очень важно, чтобы церковь была католической — в смысле вселенской, чтобы она была со всеми и везде, а значит, с разными субкультурами, с разными политическими движениями. Поэтому и Папа должен быть очень разным — и записывать диски со своими песнями или проповедями, и выступать на рок-концертах, и футбольный матч «Ватикан против монастыря святого Бенедикта» устраивать. Надо быть разным, чтобы быть со всеми. И для католической пасторской политики очень болезненно, если какая-то группа населения вдруг оказывается вне влияния, вне диалога с католической церковью. Это считается пастырской неудачей.
Для православных же людей важнее всего быть православными, то есть ортодоксами. Важнее быть в единстве со своей собственной идентичностью, уходящей в византийские времена, времена Вселенских соборов. И православный психологически более приспособлен к тому, чтобы быть маргиналом и быть в меньшинстве. Поэтому, может быть, автор этого вопроса определяет страхи каких-то западных конфессий, массовых, влиятельных. Но для нас маргинализация может быть неприятностью (мы тоже хотим быть католиками в этом смысле, то есть, быть всем для всех по завету апостола Павла), но для нас это не есть трагедия.
Сергей Корзун: Вы же сами говорили о том, что реформа назревает, и время меняется достаточно стремительно. Один этот пресловутый интернет, который изменил полностью алгоритм общения между многими людьми, и будет менять его дальше и дальше во благо или во зло, трудно сказать. Это уже совсем другая коммуникация возникает.
о.Андрей Кураев: Абсолютно верно. Но теперь посмотрите. Я несколько лет назад с изумлением в новостной ленте читаю, что из Ватикана вышла инструкция, которая разрешает священникам пользоваться мобильными телефонами. Это было в конце 90-х годов. Я пришел в ужас. Мне было бы стыдно за мою Церковь, если бы патриархия стала регулировать такие вопросы - можно ли пользоваться мобильными, можно пользоваться интернетом.
Очень многие вопросы в православии не формализованы. Мы меняемся как люди, не как православные, как люди мы меняемся в соответствии со средой обитания. И это не становится проблемой внутрирелигиозных дискуссий.
Простейший пример: три года назад вся страна была свидетелем того, как на Поместном Соборе избирался новый патриарх Кирилл.
На этом соборе 10% делегатов с правом голоса были женщины. Из них половина были монахини, половина просто мирянки. Вы можете представить, чтобы конклав кардиналов, избирающих Папу Римского, включал бы в себя женщин? То есть для них это до сих пор огромная проблема. Там миряне не участвуют, только кардиналы, причем отнюдь не все епископы, потому что кардиналы – это элита, это меньшинство епископата. Простые священники и тем более миряне не участвуют в этом процессе. Они даже не делегируют, как на американских выборах президента, выборщиков, даже этого нет.
У нас же такого рода вещи проходят органично. Впервые женщины участвовали в работе выбора патриарха в 1971 году. И заметьте, никаких дискуссий, никаких расколов по этому поводу, никакого решения Синода: «Ну что, старцы, будем давать бабам право голоса или нет?» Не было никаких референдумов, никаких решений Синода. Собор как-то сам собой вздохнул и сказал: «А почему нет?»
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 23 comments