диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Category:

МИССИЯ РЕАНИМАТОЛОГА ч.2.

(Начало тут https://diak-kuraev.livejournal.com/3235923.html)

Есть два православия.
Одно - в библиотеке, в мире идей и образов. Это Символ Веры и Евангелие, "Исповедь" Августина и проповеди митр. Антония Сурожского.
При честном сопоставлении оно всегда торжествует над конкурирующими религиозными конструкциями.
Второе православие - в мире людей. Тут каждый из нас торжествует свои ежедневные победы над Евангелием.
Каждый подгоняет евангельский этико-аскетический стандарт под себя. Не будет двух одежд? Всякому просящему дай? Примирись до захода солнца?..
Что-то неудобное просто игнорируется.
Что-то интерпретируется до противоположности.
О чем-то смиренно говорится: "ну это не для меня, грешнаго".
Еще об ином исторгается из груди клятва: "С завтрашнего дня!".
Или: "Как только вот они начнут это делать, то и я не замедлю!".

Одна из побед христиан над Евангелием носит имя (диагноз, кличку) - "византинизм".
Одно из проявлений византинизма - услужливый сервилизм, готовность высокие евангельские слова обращать к обслуге сиюминутных политических капризов владык церковных и светских. Недруг земного царя мгновенно возводится в ранг врага Христова. В России это проявилось в не очень красивой традиции включать в число анафематствованных богословов (еретиков) людей, которые и не помышляли о создании альтернативных богословских схем, а просто не пали ниц перед "державной поступью полков". Пугачев, Разин, Мазепа...

Первое православие легко изучать и легко в него влюбиться в стерильных условиях кафедры научного атеизма. Книги в спецхране мудры. А неприятные люди если и встречаются по жизни - так они сплошь атеисты.
Легко придти к идее "невидимой церкви", объединяющей "всех людей доброй воли".
А потом ты и сам пополняешь ряды православия-2.

И все же есть грань между личными грехами и - публичной их демонстрацией и оправданием. Византинизм (которому, конечно, никак не чужд и католический Запад) это уже второе. "Ради блага церковного" тут с церковной кафедры вершатся такие решения и возглашаются такие тезисы, которые разве только что помянутый наркотик ("Это надо для блага Церкви!") и позволяет не назвать аморальными.

Первое православие говорит в своем Символе Веры, что Сам Бог все творит "нас ради человек и нашего ради спасения". Оно считает свободу величайшим даром Бога. А про Бога говорит, что Он стал слугой нашего спасения (св. Иоанн Златоуст).

Второе услужливо влагает «веру» в руки князя как скрепу и дубинку.

В итоге, когда мы произносим слово «Православие», то у нас, церковных людей, с этим словом связано воспоминание о чувстве легкости и радости после исповеди, о глазах старца, с которым довелось однажды встретиться, о глубине православной мысли, к которой довелось прикоснуться, о евангельской страничке, которая однажды была «понята»…

А какие ассоциации со словом «Православие» у людей, стоящих вне Церкви? Для них это синоним скучной проповеди и приходской злюки, листовки, всученный электричке и сочящейся ненавистью и дурью, почетного президиума с епископом…

Как видим, слово одно, но только для разных людей оно сопряжено с совсем разными представлениями. «Суперомоним» — фонетически тождественное слово, покрывающее даже не то что разные, а просто противоположные смысловые поля.
И не всегда именно они виноваты, что у них сложился именно такой ассоциативный ряд…

Я знаю, что есть те, кто не верит по моей личной вине. Они заглянули мне в глаза и не увидели там другой вселенной. Отталкивают от Церкви люди, которые вошли в Церковь и которых Церковь не изменила. Они отталкивают и потому, что ставят под вопрос и мою собственную попытку перемениться: если это не удалось тем, кто прежде меня встал на путь веры, причем на этом пути достиг внешних успехов (стал семинаристом, священником, монахом, епископом), то, наверно, я тоже напрасно потрачу тут время и после пары рывков все равно так и останусь в своих прежних несвободах и нечистотах…

Сейчас в тренде хлесткие слова про «выгорание» и «предателей в рясах».
А если дело не в чьей-то злой или слабой воле?
Модное составление списка "предателей в рясах" - это вполне естественное следствие его влюбленности в самого себя, вытекающее из отождествления идеи и реальности.

Среди тех, кто не смог "присоединиться к предложенной правящей гармонии" - исповедник и сын священника-миссионера Сергей Фудель. Он делился своими горькими мыслями: «Некоторые молодые из недавно пришедших в Церковь бездумно и доверчиво принимают все, что в ней есть, а потом, получив удар от церковного двойника, огорчаются смертельно, вплоть до возврата в безбожие… О церковном двойнике надо говорить с самого начала, говорить ясно и просто, так же ясно, как о нем говорится в Евангелии. Знайте о нем и ищите Христа в Церкви, только Его ищите… Темный двойник Церкви совершает в истории страшное дело провокации: создает у людей впечатление, что иной Церкви, кроме него, не существует, что нет на земле больше Христовой правды… Величайшее духовное неблагополучие Церкви тщательно замазывали каким-то особым елеем словесной веры: «На Шипке древнего православия все спокойно»… В 20-х годах в одном подмосковном храме кончилась литургия. Все шло, как обычно, и священник сделал завершающее благословение. После этого он вышел к народу на амвон и начал разоблачаться. В наступившей тяжелой тишине он сказал: «Я двадцать лет вас обманывал и теперь снимаю эти одежды». В толпе поднялся крик, шум, плач. Люди были потрясены и оскорблены: «Зачем же он служил хотя бы сегодня». Неизвестно, чем бы это закончилось, если бы вдруг на амвон не взошел какой-то юноша и сказал: «Что вы волнуетесь и плачете! Ведь это всегда было. Вспомните, что еще на Тайной Вечери сидел Иуда». И эти слова, напомнившие о существовании в истории темного двойника Церкви, как-то многих успокаивали или что-то объясняли. И, присутствуя на Вечери, Иуда не нарушил Таинства" .

…То есть Фудель предлагает горький ответ на горький вопрос. Его слова про темного двойника Церкви, «как-то многих успокаивали» - в том числе и меня («У стен Церкви» я прочитал еще в 1986-м году в машинописи – и эта книга помогла мне пережить первую травму от вхождения в мир семинарии и профессиональной церковности).

Но это «успокоение» слишком легкое. Двойник – значит, не мы. Иуда – значит, не апостолы. Всё сводится к личному греху. Но почему в некоем сообществе именно грешникам так легко становится проникнуть в управление и говорить от его имени? Почему в некоей больнице так мал процент исцеленных, зато внутрибольничные инфекции становятся массовыми и почти неизбежными?

Я и сам годами пояснял: не отождествляйте досадившего вам церковного привратника с церковью. Ну не понравился вам прислужник в театре, в гардеробе вам пальто не так подали. Неужто вы скажете, что всё, для меня тема театра на этом закрыта, и больше ни в какие театры я ни ногой? Кому станет хуже от этого вашего категорического отказа? Гардеробщику? Театру? Или вам?

Я напоминал совет Сергея Булгакова: нельзя судить о живописи по третьесортному ремесленнику, расписавшему трактир. О живописи надо судить по гениальным художникам, о литературе – по гениальным писателям. О религии тоже надо судить по гениям религиозности – по святым.

Я пересказывал аргумент Клайва Льюиса о том, что дурной человек в церкви без нее был бы еще дурнее, а хороший атеист стал бы лучше, если бы соизволил обратиться к вере.

В этих ответах есть своя правда. И неправда.

Ведь гардеробщик не профессионал в моралистике. Какой с него спрос? Никто не говорит, что гардеробщик – сверхчеловек, которому помогает Неземная Сила. А про священников говорят и то, и другое. И если в нашем «духовном сословии» такие сбои происходят поколение за поколением, повсеместно и всечасно, если даже «гении религиозности» горько плачут от обид собратий, то есть повод поставить вопрос о том, а в самом ли деле порядки в епархиальной консистории так хороши? Может, в консерватории что-то поменять?

И я видел много людей, ухудшавшихся по мере того, как их воцерковление становилось необратимо (впрочем, может, это просто неизбежно с выходом из юности?).

Предположим, Таинства благодатно и духовно помогают, а Евангелие учение возвышает. Но ведь и то другое существуеь не в вакууме. Они достигают нас через определенные земные посредствующие структуры. А у этих структур есть свои привычки, интересы и болячки, своя история. Причем церковь этой своей земной историей очень дорожит, в нее всматривается и все время старается работать в режиме «воспроизведение».

В 1935 году замаечательный русский философ С. Л. Франк сказал, что «позиция церкви, какой она была в царской России, уже принадлежит к невозвратному прошлому и представляет собой лишь исторический интерес» .

Семен Людвигович оказался неправ . Теперь мы знаем, что все советские годы те или иные церковные груприровки пробовали вернуться к «симфоническую» позицию с госвластью (вплоть ло конкуренции между обновленцами и сергианами). И еще теперь мы видим, что едва появилась возможность, православные с радостью принялась восстанавливать кажущиеся им органическими «властно-цензурные» позиции и прочие прелести развитого феодализма. Прошлое не пожелало стать просто прошлым…
Православие это не только Символ Веры. Это многомиллионная и уже многопоколенная культурная инерция, далеко не тождественная своему учению и своим книгам. И вот целостного анализа этого исторического феномена, анализа не отдельно богословского и не отдельно фольклорного, а именно целостного – у нас пока нет.

Мы сегодня во всех подробностях знаем, как вирус обманывает иммунную защиту каждой клетки в отдельности и организма в целом. Но как мутирует Церковь Христова в своего «двойника»? Что именно в целостной церковной культуре благоприятствует размножению этих вирусов и создает настоящую пандемию?

Тут есть общие для всех людей законы психологии и аскетики. Есть общесоциологические законы функционирования пирамид власти, общие и для КПСС, и для Ватикана.

Но наверняка есть и нечто специфически церковное. Например, странное верование, что «преемником апостолов» можно стать через простое прикосновение руки к макушке. И при этом просто ни в чем – ни в своей жизни, ни в своей системе жизненных ориентиров - не быть похожим на апостолов. Как епископство из жертвенного служения превратилось в личные охотничьи угодья?

И ведь не стыдно им слова мученика, призывавшего к мученичеству – «если кто желает епископства, тот доброго дела желает» (Тим 3,1) – относить к своим карьерным похотям! И это преподаваемое в любой воскресной школе верование в то, что таинство может совершать любой мерзавец в рясе (это верование преподносится как обличение «ереси донатизма») точно ли не создает идеальной питательной среды для вирусов и темных двойников? Но ведь это вера самой церкви, а не только ее двойников. Так точно ли они чужды нам?

Конечно, в обществе есть и механизмы защиты от коррупции (нравственной и имущественной). Интересно, что ранняя Церковь предложила рецепты нынешней демократии: прозрачность и гласность. У нас это называлось «публичная исповедь» каждого перед всей общиной и затем столь же публичная многолетняя демонстрация своего покаяния. Те самые «привратники» (остиарии, аколуфы), в частности, должны были не допускать «кающихся» и «припадающих» в помещение, где находились «верные».

Но хотели бы мы сегодня такого? Для самих себя - хотели бы мы отмены тайны исповеди и «возвращения к истокам»? Нет? Так и кто тут «двойник церкви»?

Мало диагностировать болезнь и даже видеть путь ее облегчения. Надо подумать и о последствиях лечения: что придет вместо увиденного извращения. Антибиотик, конечно, поможет избавиться о ненужных бактерий, но не откроет ли он исцеленного человека для более тяжелых болезней?
Неясностей много. Но даже в медицине врач-диагност и врач-хирург – это разные люди и разные специальности. И если лечение не обязано быть радикальным и инвазивным, то диагноз все же должен быть честным. И независимым от авторитетного мнения директора клиники (особенно – от мнения ее финансового директора).

Я не раз говорил, что а) миссионер должен быть немного вне церкви – среди тех, кому он несет свое слово и б) что он должен уметь слушать свою речь ушами своей аудитории. А теперь представьте себе, что миссионер, отойдя от церковного микросоциума, повернулся и посмотрел на него глазами своих неверов. Ну, чтобы понять, как и он сам и представляемый им микросоциум выглядят в глазах соседей по городу и планете. Точно ли его не ждет судьба жены Лота?

Со стороны порой что-то заметнее. Но главное: по церковному мнению у нецерковных людей не может быть благодати. Значит, их взгляд на церковь безблагодатен. Значит, они путают «двойника» с настоящей церковью, а «мелочи» с «главным». Но мы-то «благодатны». Мы этой ошибки не делаем. И если по нашей самооценке это «мелочи» и «двойник», то сама Церковь и должна возглавить войну с этими мелочами, мешающими ее миссии! И она должна быть благодарна если не своим внешним критикам, то хотя бы своему разведчику-миссионеру, который сообщил ей о том, как на самом деле она выглядит в глазах тех, кому вроде бы желает послужить своим примером и словом.

Поэтому я бы в семинариях показывал фильм Звягинцева «Левиафан».

Чтобы понять, что именно такими мы и предстаем в глазах хотя бы части российского общества. Епископ или священник должен стать «всем для всех». Поэтому вопрос о том, кого и почему он теряет, должен быть для него крайне важен. Пусть этот фильм – кривое зеркало. Но любая притча искривляет реальность, чтобы что-то сделать более выпуклым и заметным.

Именно священник должен в силу своей профессии понимать, что такое притча – на языке притчи написана Библия! И за подставленное зеркало хорошо было бы поблагодарить, а не бросаться камнем.
«Кино искажает»? Хорошо, но тогда прежде всего – ужаснитесь вместе со всеми этой картинке. Дайте зарок в своем сердце и публично, что никогда не позволите в жизни дойти до такого. Подумайте, как же избежать такого рода искажения в глазах других людей. Словами этого исправить нельзя. То, что мы другие, непохожие на киношного митрополита, можно доказать лишь делами. В частности, заступничеством за людей, которым плохо А таких людей в условиях нынешнего кризиса будет все больше и больше.

Легко было апостолам возвещать еще совершенно неведомую и невидимую религию. В них, в первых и очень немногих христианах, было единство эссенции и экзистенции (сущности и существования).
Павел = христианин. Что есть христианство? – то, чему учит вот этот Павел. В них была полная идентичность их слов, их жизни и даже их смерти. А раз у апостола его слова не расходились с его жизнью, то его слова оказывались весомы. Если это настоящий апостол, то как было в это чудо не влюбиться?

А сегодня наша многовековая история не только помогает, но и вредит. У нас не апостольский век, и мы для мира не в новинку.

Блаж. Феофилакт Болгарский должен был бороться не только с пережитками язычества у болгар, но и со своими соотечественниками – греческими сборщиками налогов - отстаивая от их алчности свою болгарскую паству .

И на Дальнем Востоке и Аляске главными врагами православной миссии были не языческие шаманы, а русские купцы и чиновники, которые поступали с туземцами отнюдь не по заповедям. И св. Иннокентию Московскому приходилось защищать алеутов от их бессовестности.

Есть вполне очевидная логика: чем ближе массив церковной жизни придвигается к жизни нецерковных людей, тем заметнее нечто нерекламное. Не зря ведь некоторые люди просят не снимать их крупным планом. И советская цензура не любила «окопную правду» в мемуарах фронтовиков.

Миссионер сегодня не одинок по крайней мере в глазах своих неверов. Для них он представляет известную и властную, богатую и лицемерную институцию (будь оно иначе – они бы уже не были неверами). Я спрашивал одного старого священника в Италии (он – итальянец перешедший в православие): «Мне показалось, что когда священник в Италии идет по улице, вокруг возникает какая-то, мне казалось, зона отчуждения. Почему?» И услышал в ответ: «Ну, потому что священник – это образ власти в течение многих столетий». Как, скажем, в Москве при виде полиции как-то улыбки увядают, люди становятся сдержанней и осторожнее… Но это не признак любви к полиции и полицейским…

Так мы что, этого же хотим, чтобы при виде священников такая же реакция была? И если именно в этот имидж миссионер призывает встроиться своих собеседников, то он сам и лично виноват в разрастании «двойника церкви».

Значит, миссионер просто обязан дистанцироваться от этого образа своей церкви. Он должен сказать: вы не смотрите на меня, на то как я живу, или на то, какие безобразия мы творили в истории, или что происходит сегодня в тех или иных областях церковной жизни, но послушайте Евангелие.
В церкви доказать, что ты не приверженец некоей ереси, можно лишь одним путем: ясно возгласить анафему именно ей. Вот и миссионер, чтобы не казаться слепцом или фарисеем, должен порой сказать жесткие слова осуждения дурных церковных манер и суеверий. И лишь оттолкнув «двойника», можно попробовать показать на то, что тот заслоняет.

При этом надо учесть, что миссионер работает сегодня не на острове Пасхи, а рядом со своим родным епархиальным управлением и в поле пристального и порой весьма ревнивого внимания родной Патриархии. И, значит, его обличение «двойника» этому самому двойнику мгновенно станет известно, вызвав соответствующую реакцию. Так что миссионеру предстоит выбор между равнодушным презрением «оглашаемых» и гневом своего владыки.

Есть еще вопросы о том, почему православная миссия так малоуспешна?..

Итак, даже миссионер должен уметь делать горькие признания о реалиях церковной жизни. Уговаривая: может, у вас получится лучше, и вы не совершите наших ошибок…

И тем более должен это делать церковный «реаниматор» - тот, кто пробует удержать уходящих.

Но что ему скажут благочестивцы? – «Не нравится - уходи!»; «Сначала выйди из церкви, чтобы ее критиковать!». И вообще – «сор из избы не выносят», а «родную мать публично не критикуют».
Реаниматолога с миссионером роднит очень важная черта: они оба должны очень четко понимать, что по настоящему важно в нашей вере и в церковной жизни. И честно квалифицировать многие исторические нажитки (в том числе блестящие и экранизированные) именно как болезненные наросты.
Именно у порога церкви (в какую сторону человек ни заносил над ним ногу) важно осознать и проговорить - что для вас дорого в жизни церкви?

И по ходу этой рефлексии надо уметь сбрасывать балласт. В том числе – церковный официоз. Какое значение имеет очередной ляп даже патриарха? Неужели это стоит того, чтобы зачеркнуть Евангелие для себя?

Уже после всех моих увольнений в конце 2014 года меня позвали меня на беседу с молодежью. Уже не студенты. Апгрейдят свое образование на бизнес-семинаре. Два часа говорили о разном. И про Украину и про "бог в душе".
Потом руководитель этого проекта пожелал повторять такие встречи и впредь. И потому спросил меня - "в чем вы видите смысл своей миссии сегодня?".

Мой ответ был таким: Похоже, в чем-то я снова в ситуации 80х. Тогда главное было не в аргументах и призывах. Те мои советские собеседники просто не ожидали встретить молодого образованного и при этом верующего советского студента. Ведь для себя они считали религиозную тематику закрытой с помощью простенькой формулы "церковь это удел старух".
Сегодня есть другая отмазка: "православие это для тех, кто подпевает правящей пропаганде в силу личной дурости или циничного расчета". Ну что ж - есть во мне изобилие дурости или нет, судить вам. Но то, что во мне нет карьерного расчета, все же довольно очевидно. И при этом я православный.
Так, может не будете ставить точку? Не будете закрывать для себя христианскую и православную тематику? Может, разрешите себе думать и искать ответы и по ней?


Никогда не говори никогда. История церкви не сегодня заканчивается, ей еще столетия жить. Будущее открыто. И что самое главное, оно не в наших руках, а в руках Бога.
В общем, мне бы хотелось именно такое послевкусие в таких беседах: открытость к возможным будущим переменам.
Разные поэты в минуты отчаяния и гнева говорили об одном:

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!
‎Есть грозный суд: он ждёт;
(Лермонтов)

Ведь есть же мир лучезарней,
Что недоступен обидам
Краснощеких афинских парней,
Хохотавших над Еврипидом
(Гумилев)

И все же иногда в сторону епархии (патриархии) невыносимо хочется сказать другие поэтические сроки:
Мой брат сказал однажды мне:
"Если не задалось, - не жди!"
Пол-жизни привыкал я к ней,
а нужно было просто уйти .

Среди аргументов реаниматолога :
1. у нас бывало и хуже;
2. не у нас тоже хреново;
3. лучшее - враг хорошего.
4. твой бунт может быть не вполне твоим
5. волевой

1 аргумент развернут в главе «В поисках золотого века».

2 аргумент говорит об очевидном: В конце концов, если люди смогли так загадить христианство, то как можно поверить в то, что некое другое мировоззрение совместными усилиями им удастся загадить меньше?

3 аргумент многократно подвержден историями как частными, так и общенациональными: в поисках идеала можно лишиться наличного неидеального, но сносного модуса вивенди.
Вот жила себе женщина. не шибко счастлива, но не так уж и несчастна. Муж выпивает иногда, но не так чтобы в запой. С детками редко, помогает, копеечку какую-никакую в дом приносит. В общем - обычная бабья доля и обычные женские жалобы. И тут вдруг она прочла книгу по психологии и поняла, что так дальше жить нельзя! что себя надо ценить и любить, что муж инфантил и лузер и вообще у нее созависимость… В итоге - дети растут без отца, муж спился в конец, а она по ночам пишет ехидные комментарии на феминистских форумах и уговаривает себя, что живет счастливой и гармоничной жизнью…

4 аргумент «Только я было решил выйти из РПЦ, как это стало мейснтримом. Так что пожалуй пока останусь, - подумал авва афиноген и почесал свою нонконформистскую бороду».

5, волевой аргумент, - у о. Павла Флоренского:
«Тогда я подходил к Церкви, смотря на нее объективно, "как на мать смотрит ребенок, который отделился от ее организма". И тогда я видел тысячи недостатков, видел толстейшую кору, под которой для меня не было ничего, кроме выдохшихся символов. Но не знаю что - толкуйте как хотите - что-то поставило меня против воли моей в субъективное отношение к народу, а вместе с ним и к Церкви, которую он любит. Я зашел внутрь всех скорлуп, стал по ту сторону недостатков. Для меня открылась жизнь, быть может, чуть бьющаяся, но жизнь, открылась безусловно святая середина. И тогда я понял, что уже не выйду оттуда, откуда увидел все это, - не выйду, потому что не верю в духовную generatio spontanea, не верю в возможность "устройства" Церкви. Церковь "наша", сказал я себе, либо вовсе нелепость, либо она должна расти из святого зерна. Я нашел его и буду растить теперь его, доведу до мистерий, но не брошу на попрание социалистам всех цветов и оттенков. Если я виноват, что воспринимаю жизнь и святость за толстой корой грязи (которая для меня, может быть, кажется гораздо толще, чем для других, потому что она мне делает больно), если грешно любить святое, то я действительно виноват перед всеми, кто расходится со мной. Но только могу сказать им: я могу притворяться, но не могу перестать чувствовать то, что чувствую» .

Это воля быть верным тому, что однажды пережил.

Среди советов реаниматолога – снизить дозу церковности. Чтобы сохранить немногое (главное; веру во Христа), уменьшить количество «старческих советов и заветов».

Есть такая романтическая беседа:
- Любимая, какие красивые у тебя зубы!
- Это у меня от мамы!
- Тебе повезло, что подошли!

Повезло тем, кому подошли типиконы и правила древних богатырей духа. Обычно говорят, что современный мужчина не вместился бы в латы средневекового рыцаря. С духовными "облачениями" скорее все наоборот. Нас, доходяг, они чаще придавливают, нежели окрыляют. И каждый строит свои механизмы защиты своей малости от толщи давящих и осуждающих преданий. А если человек эту защиту не снял - он или станет святым, или будет раздавлен.

А миссия реаниматора, боюсь, в конце концов кончается вот чем:
Звонок в дверь.
- Здравствуйте! Вы не хотели бы впустить Иисуса в свой дом?
- Хм... Ну, Иисус пусть заходит, а вы все пошли нафиг.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 263 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →