диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

Новый епископ

Вчера Синодом назначен на Армавирскую кафедру (Кубань):

Игумен Игнатий (Бузин): Монашество — это мое

Распространено мнение, что в монастырь уходят неудачники — люди, не нашедшие в этой жизни себе никакого применения. Фразеологический словарь русского литературного языка объясняет, что фраза «подвести под монастырь» означает «поставить в очень нехорошее, тяжелое, безвыходное положение». Но так ли это? О своем почти двадцатилетнем иноческом пути, а также о том, почему люди идут в монастырь и почему там не остаются, рассказывает игумен Игнатий (Бузин), настоятель Антониево‑Дымского монастыря.

Мой первый монастырь — Троице-Сергиева пустынь. Когда мы пришли туда, нас было двое — отец Николай (игумен Николай (Парамонов) — нынешний настоятель пустыни. — Прим. ред.) и я. И три тысячи милиционеров (в советское время это была школа милиции). В Троице-Сергиеву пустынь я поступил послушником в 1993 году, студентом III курса Санкт-Петербургской семинарии. А в 1994 году отец Кирилл (Начис) меня постриг в храме духовной академии. Мне тогда 20 лет было. А вообще я с 14 лет пытался в монастырь убежать (смеется). Точнее, в 14 лет я начал ходить в храм, а лет в 15–16 мне пришла мысль о том, что монашество — это мое, моя жизнь. И вот тогда я действительно думал даже о том, чтобы бросить учебу и уйти в монастырь. Но родители убедили, что надо сначала доучиться. Я окончил медицинское училище и поступил в семинарию, а родителям дал понять, что это мой выбор и меня бесполезно переубеждать.

В конце 80‑х, несмотря на перестройку и улучшение отношения к Церкви, «на местах» все оставалось по-прежнему. В медучилище я был комсоргом. Потом написал заявление, что выхожу из комсомола «по религиозным убеждениям», и меня начали по-всякому давить. И за то, что я в храм хожу, и за то, что из комсомола вышел. В военкомате с нас кресты срывали. Много было всякого. Например, мы восстанавливали в Геленджике один храм и пошли в горисполком за документами, а нам ответили: «Восстанавливайте, а потом мы вас этом храме повесим». В шутку это сказали или всерьез, не знаю. Но сейчас, слава Богу, этот храм действующий. Я как-то приехал туда и говорю: «Ну, покажите, где тот крючок, на котором нас повесят?» (смеется).

Как-то прочитал в газете про Псково‑Печерский монастырь и решил, что поеду туда. Это было в 1988 году. После той поездки я и решил, что хочу быть монахом. Тогда у меня еще не было знакомых иноков, посоветоваться было не с кем. Но был один приходской батюшка, который меня учил церковному чтению и пению, он поддержал меня, не стал разуверять. Хотя некоторые священники, наоборот, уговаривали, чтобы я женился. Были и другие искушения… Когда я уже учился в семинарии, приходила, помню, ко мне одна из регентш, издалека начинала разговор о духовном браке, о том, как Иоанн Кронштадтский со своей матушкой жили… Я ей говорю, ты знаешь, в семинарии много ребят, я‑то тут причем? Я свой путь уже выбрал.

После я часто стал в Печоры ездить. Жил там, выполнял послушания; иногда пономарил. И много общался с отцом Иоанном (Крестьянкиным) и отцом Адрианом (Кирсановым).

Другая любовь

Во время учебы в семинарии мне удалось съездить на Афон вдвоем с нынешним епископом Мстиславом — он тогда учился в академии, а я в семинарии. И мы с ним вдвоем в буквальном смысле пробивались на Афон. Долго нам не давали афонскую визу (тогда было очень сложно ее получить), а когда все-таки дали, то чиновница министерства написала на ней красными буквами: «Внимание! Только на 4 дня!». Но мы были рады и тому, что можем ступить в это «государство монашеское», хотя бы посмотреть на него. В результате на Святой горе мы прожили целых десять дней: нам визу продлили. В то самое время на Афон приехала на праздник святого Пантелеимона делегация от Русской Церкви из духовенства и четырех архиереев. Среди них был и владыка Исидор, который в свое время направлял меня учиться в семинарию. Он меня увидел и с удивлением говорит: «Ты что тут делаешь?», а я смеюсь и отвечаю: «Владыка, я встречать вас приехал».

Мы присоединились к делегации и вместе с ними были у старца Паисия в том самом архондарике, где он всех принимал. А я ничего и не знал об этом старце! Ощущение было… что тебе больше абсолютно ничего не нужно! Радость была такая… что если б тебе сказали сейчас умереть — умер бы и даже не думал бы ни о чем! Самое главное, что есть у старцев — это любовь. Они покроют тебя такой любовью, которую в миру ты не получишь никогда. Как бы мать ни любила своего ребенка, как бы жена ни любила мужа или муж жену… Эта божественная любовь, которую Господь дает через старца — ее очень сложно описать.

Я тогда еще не был в постриге, хотя прошение было написано еще в первом классе семинарии. После этой поездки я окончательно утвердился в том, что буду принимать монашество.

Начало пути

Когда мы вернулись с Афона, я поехал в Печоры, при встрече с отцом Иоанном (Крестьянкиным) проговорил с ним три с половиной часа. После той беседы я успокоился и уже так сказал: «Господи! Ну, если Твоя воля будет на то, чтоб я был монахом и я смогу какую-то пользу принести, Ты Сам все управь». И меня через три месяца постригли.

В Троице-Сергиевой пустыни я прослужил до 2002 года, затем по благословению митрополита меня перевели в Александро-Невскую лавру, а через месяц с небольшим назначили управляющим Приозерского подворья Коневского монастыря. Там я прослужил два с половиной года, и в начале 2005 года меня назначили благочинным Тихвинского монастыря, а также исполнять послушание хранителя Тихвинской иконы. В то время Антониево‑Дымский монастырь был приписан к Тихвинскому, и поэтому можно сказать, что уже с 2005 года я стал его окормлять. А через три года Синодом было принято решение сделать эту обитель самостоятельной, и меня туда поставили игуменом.

В то время в монастыре было всего два насельника — один трудник и один послушник. Литургию служили только дважды в год, в дни памяти преподобного Антония Дымского. В жилом состоянии было только одно здание — бывший странноприимный дом (ныне там братский корпус). От игуменского корпуса остались только стены. Когда владыка митрополит в августе 2008 года перед заседанием Синода приехал посмотреть монастырь, я ему говорю: «Пойдемте, я вам свои покои покажу», а там одни стены и пустые оконные проемы…

Монастырь — не бомжеубежище

Действительно бывает, что кто-то сам себя «подвел под монастырь», загнал в тупик. Как правило, такие люди в монастыре не приживаются. По той причине, что они не хотят менять себя. Ведь монастырь это не «бомжеубежище», а место покаяния и молитвы; когда человек сюда приходит, то все его недостатки духовные становятся одной кровоточащей раной. Как будто с него сняли кожу, и все его нервные окончания постоянно раздражаются.

Каждый приходящий человек несет в себе какие-то проблемы, отрицательные эмоции из мира. Я думаю, что люди в большей степени хотят убежать от себя.

Это происходит с каждым новым трудником и даже с тем, кто приходит просто «пожить до весны». Мало кто способен бороться с собой, и поэтому мало кто остается. За последние два года больше тридцати человек написали прошение о поступлении к нам в трудники. Из них осталось в монастыре только двое. А сколько уходили, не успев написать прошение!

Сейчас, по прошествии четырех лет, в обители пять монахов, три послушника и трудники. Всего примерно двадцать человек. Возраст и контингент разный. К сожалению, сейчас упадок, людей в монастырь идет мало. Есть люди, которые действительно приходят с серьезными намерениями принять монашество. В основном это люди среднего возраста, имеющие высшее образование.

Мы пользуемся правилами приема в монастырь, установившимися у нас почти 20 лет назад, когда я поступил в Троице-Сергиеву пустынь. Стараемся подходить к приему очень строго: в первую очередь, человек сам должен разобраться, чего он хочет от иноческой жизни. Когда кто-то говорит мне: «Я хочу спастись», то это звучит как заученная фраза. Все так говорят. А что конкретно ты хочешь? И когда начинаешь выяснять, оказывается, что у человека такие вот проблемы, и еще такие и вот такие… Тогда я советую — ты поживи у нас и посмотри. Не торопись. Он пишет прошение в трудники. Обязательно пишет автобиографию, сообщает, какие у него есть болезни, какие слабости: если, к примеру, у человека больной позвоночник, ему нельзя давать тяжелую физическую работу. Монастырь находится в лесу, и в радиусе пяти километров никого нет. До Тихвина 15 км, до Бокситогорска 20 км, до Санкт-Петербурга 250. Помогать некому.

А еще я говорю: «Я могу тебя принять, но если семья тебя не примет, ничего не получится». Братия — это семья. А если это будет армия, то не возникнет никогда единения. Да, в любом монастыре есть какие-то передряги, катаклизмы — потому что все люди разные. Но все это преодолевается, если есть самое главное — стремление прийти ко Христу.

Приходили к нам разные. И зеки, и отпетые бандиты. Был один трудник, у которого даже рекомендация была, но мне пришлось через два месяца выгнать его за пьянку. Где взял — не знаю, наверное, рыбаки мимо ходят, снабжают. А однажды пришел к нам один, перелез через ограду, стал ломиться в дверь, начал в открытую хамить. Я его должен был выставить, несмотря на непогоду: у нас в монастыре кельи не закрываются, мы братию приучаем жить так, чтобы не было друг от друга никаких секретов, так откуда я знаю — утром не проснемся и все. Никогда не угадаешь, кто к тебе пришел в монастырь.

Время покажет

Время показывает — может ли человек быть иноком. Есть такие, кто, прожив у нас два-три года, уходят. Поэтому я не склонен быстро постригать. Четыре-пять лет минимум должен человек пробыть в монастыре. Он должен серьезно определиться. Монашеский путь — это не просто так.

Всегда нужно учитывать желание самого человека. Есть у меня один послушник… Через две недели после того, как он пришел в монастырь, приехал его папа и сказал, что заберет. Несмотря на то, что у него есть пять других сыновей. А я почувствовал, что за эту душу надо бороться: у парня действительно искреннее стремление к монашеству. Если бы не было, я бы сказал — забирайте. А так я ответил: «Если вы хотите воровать воинов Христовых, пожалуйста, пробуйте, а я его не отпускаю». Надеюсь, что я за него не зря боролся.

Когда человек приходит в монастырь в молодом возрасте, его проще чему-то научить. Взрослый человек уже устоялся в своем мнении, правилах, своих пороках и грехах. А молодому гораздо проще изменить себя. Архимандрит Игнатий (Малышев) — келейник святителя Игнатия (Брянчанинова) епископа Ставропольского и Кавказского, когда у него спросили, в каком возрасте лучше идти в монастырь, ответил, что «Богу нужны целые свечки, а не только обгоревшие огарки». Преподобного Антония Варлаам Хутынский постриг в 18 лет. Говорят, что у молодых страсти сильнее кипят. Так ведь они и у стариков кипят. Страсти мучают абсолютно всех, но если человек действительно стремится ко Христу, независимо от возраста, то с Божией помощью все это благополучно поборется. Если же нет, то ничего не поможет.

Была такая история: один богатый человек отдал своего сына для исправления на какое-то время в монастырь, чтобы он избавился от блудной страсти. И договорились о том, что как только у этого молодого человека разгорится страсть, он будет звонить в колокол, чтобы братия становилась на молитву за него. Через две недели братия возопила. Игумен вызывает юношу и спрашивает, как он борется со своей страстью. На что тот отвечает: «А зачем мне что-то делать, когда вы за меня молитесь?» Тогда игумен снова вернул отцу сына со словами: «Он не хочет исправляться». Человек должен сам стремиться к исправлению.

Я всегда вспоминаю слова отца Иоанна (Крестьянкина) о том, что в монастыре уживаются только две категории людей — либо святые, либо гады. Гад и приспособленец будет лебезить перед тобой, лизоблюдничать, чтобы остаться. Как на Валааме говорили: «Ты пришел сюда ради Иисуса или ради хлеба куса?»

Ослабить тетиву, чтобы не испортить лук

Спрашивают, случается ли у монахов «профессиональное выгорание»? Но ведь для этого исповедь есть. Есть откровение помыслов… А еще — иногда нужно давать отдохнуть. Всем, и даже монахам. Преподобный Антоний Великий заставлял братию иногда играть в городки. Он говорил, что если тетиву лука постоянно держать в напряженном состоянии, то она порвется. И в духовной жизни так же.

Наверное, поэтому устав у нас не очень строгий и распорядок дня не очень сложный. В 7 часов утреннее правило, братский молебен, часы, полуношница, Литургия, когда она служится. Потом легкий завтрак и до обеда послушания. С часу дня обед, небольшой отдых и послушания до ужина. Если есть служба, то ужин после нее, а если нет, в 19 часов ужин и за ним вечернее правило. А потом свободное время. Кто-то читает, кто-то выполняет свое келейное молитвенное правило. У нас есть телевизор, два-три раза в неделю мы смотрим просветительские фильмы или старые светские. Телевизор — это те самые городки.

Мы стараемся с отцами, со старшей братией, сохранять добрые, человеческие отношения с послушниками и трудниками, живущими в монастыре. Если кто-то проказничает, приходится наказывать, но наказываем тоже по любви. Самое страшное наказание — дармовая еда. С человека снимаются все послушания, он делает, что хочет. Ест, спит, гуляет, но послушаний никаких не выполняет. Из этого два выхода — либо он исправляется, либо он уходит. Потому что совесть человека заставляет задуматься. И не дает в монастыре жить «просто так».

Я не сторонник физических наказаний, таких как поклоны, например, но иногда приходится и к поклонам прибегать. В любом случае человек должен сам понять, что с ним произошло, а не просто сделать поклоны и уйти — а в душе ничего не изменилось.

Подчинение и послушание

Хотя у нас давления нет, но есть четкие правила, которые надо выполнять. Иначе все разболтается. К сожалению, у нас утрачен институт послушания. Никто не хочет послушаться. Все хотят монастырь переделать под себя. Основная беда монашества — самомнение. Желание власти, каких-то высот. Забывают о том, что самое главное дело монаха — это молитва и удаление от мира. Эта проблема была всегда у иноков, но сейчас она стала очень актуальна. Сейчас почему-то все похожи на пенсионеров: хотят получать пенсию и ничего не делать. А на самом деле работы очень много, и в первую очередь над собой.

Подчиняться могут, а послушаться по любви — не очень. Причем это проблема обоюдная: если мы сами не были на послушании хотя бы какое-то время в монастыре, тогда как мы можем научить этому другого человека? Или как я могу научить молитве, если сам не молюсь? Как я могу научить поститься, если не пощусь? Мы должны сначала сами учиться всему этому. Каждый учитель в большой степени учится у своих учеников. Если каждый из нас — и начальствующий, и послушник — будет над собой трудиться, то и монашество поднимется.

Когда человек расположен к монашеству, нужно просто идти в монастырь и пробовать там жить. Можно спрашивать совета старца, но он все равно скорее всего ответит: «Ты должен решить сам». Бывает, что некоторые, боясь самостоятельно принять жизнеопределяющее решение, слишком долго ждут какого-то «знака свыше». Но ведь так можно и всю жизнь ничего не дождаться. Под лежачий камень вода не течет…

http://aquaviva.ru/journal/?jid=32453


***

Очень правильно он отшил ту "духовную" регентшу! :)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 321 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →