диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

ЛЕКЦИИ ДЛЯ УЧИТЕЛЕЙ (4)

ОБ ОПЫТЕ ПРЕПОДАВАНИЯ ОПК

У многих православных людей, в т.ч. и педагогов, есть иллюзия о существовании некоей сокровищницы православной педагогики, из которой можно брать продукт в готовом виде. Увы, это не так. В Церкви много замечательных традиций, но среди них нет православного педагогического предания.
Основу церковной библиотеки составляют книги, написанные монахами и для монахов (17). Великие книги. Мудрые советы. Но в итоге, как оказалось, христианскую педагогику нельзя импортировать из средневековья. Ее там просто не было: «идеал благонравного ребенка – тихий, рассудительный маленький старичок» (18).

Нужны были столетия, чтобы через них проросло евангельское новое отношение к ребенку: «если не будете как дети…». Христос – первый, кто увидел в ребенке плюсы. И, кстати, не пояснил, какие именно, дав нам тем самым и свободу и долг добрым и ищущим глазом всматриваться в жизнь детей. Может быть, главный детский плюс – отходчивость, непамятозлобие…

И потом через века зрело новое отношение к ребенку (19). Например, когда Златоуст неожиданно переворачивает традиционное отношение Бога и человека и предлагает нам на Бога взглянуть не как на своего Отца, а как на своего ребенка (20).



Но все же это было редкостью (уже на следующей странице тот же Златоуст говорит привычное – «приходя в зрелый возраст, мы смеемся над детскими забавами»).

Византийский устав семейной жизни советует – «Держи дочерей в затворе, как осужденных, подальше от чужих глаз, дабы не очутиться в положении как бы ужаленного змеею» (21).
И русский «Домострой» запрещает отцу улыбаться своим детям: «Не жалея, бей ребенка… Воспитай дитя в запретах… Не улыбайся ему, играя… Сокруши ему ребра, пока растет» (22).

Тут уместно привести столь же длинное, сколь и печальное размышление замечательного русского церковного историка предреволюционной поры профессора Н. Каптерева:
«Как христиане, древние предки наши должны бы усвоить новозаветный идеал; но хотя они и были религиозны, но по-своему, на свой лад. Они были церковники, обрядники и с настоящим христианством были знакомы мало, а строй их семьи был строго патриархальный, еврейский. Начала еврейской семьи были им вполне понятны, отвечали их взглядам, их жизненному укладу, а новозаветная христианская педагогия была им чужда, до нее они еще не доросли. Так как в древнерусской жизни практиковался суровый патриархат, то такого же патриархата наши предки искали и в педагогической теории. Они его и нашли в ветхозаветной педагогии, его и усвоили.
Старые, крайне узкие еврейские патриархальные идеи о семье и семейных отношениях, варварский взгляд на женщину, малокультурный идеал отца, подавляющего самостоятельную личность детей, суровая до жестокости домашняя дисциплина — все эти еврейские свойства ветхозаветного педагогического идеала пришлись по плечу, по сердцу нашим предкам, а евангельские заповеди о любви, кротости и снисхождении влияли на них пока слабо.
Наши предки заимствовали педагогический идеал главным образом из двух книг Ветхого Завета: Притчей Соломона и Премудрости Иисуса, сына Сирахова. В этих книгах начертан такой педагогический идеал: во главе семьи стоит отец, источник не только земного благополучия семьи, но и ее вечного спасения, источник милости Божьей к семье. Сирах говорит: «дети! послушайте меня, отца, и поступайте так, чтобы вам спастись, потому что Господь возвысил отца над детьми и утвердил суд матери над сыновьями. Почитающий отца очистится от грехов и уважающий мать свою — как приобретающий сокровища. Почитающий отца будет иметь радость от детей своих и в день молитвы своей будет услышан. Уважающий отца будет долгоденствовать и послушный Господу успокоит мать свою. Боящийся Господа почтит отца и, как владыкам, послужит родившим его. Благословение отца утверждает домы детей, а клятва матери разрушает до основания. Слава человека — от чести отца его, и позор детям — мать в бесчестии. Хотя бы отец и оскудел разумом, имей снисхождение и не пренебрегай им при полноте силы твоей. Милосердие к отцу не будет забыто; несмотря на грехи твои, благосостояние твое умножится» (Сир. 3,1-15). О ценности и самостоятельности детской личности в изложенном не сказано ни слова, да самостоятельность детей и невозможна в суровом патриархате.…
Иисус, сын Сирахов заповедует: «есть у тебя сыновья? Учи их и с юности нагибай шею их. Есть у тебя дочери? Имей попечение о теле их и не показывай им веселого лица твоего. Кто любит своего сына, тот пусть чаще наказывает его, чтобы впоследствии утешаться им. Поблажающий сыну будет перевязывать раны его. Лелей дитя, и оно устрашит тебя; играй с ним, и оно опечалит тебя. Не смейся с ним, чтобы не горевать с ним и после не скрежетать своими зубами. Не давай ему воли в юности и не потворствуй неразумию его. Нагибай выю его в юности и сокрушай ребра его, доколе оно молодо, дабы, сделавшись упорным, оно не вышло из повиновения тебе» (Сир. 7:25-27; 30:1-10). Таким образом, руководящий мотив ветхозаветной педагогии в отношениях родителей к детям — самый полный и последовательный роди¬тельский эгоизм, выражающийся в суровом до жестокости унижении дет¬ской воли и полном подчинении детей родителям, доходящем до потери детьми личности и всех прав пред родителями. Дети — это предмет гор¬дости или унижения родителей и, помимо этого, никакого другого значения сами по себе не имеют. Поэтому учи детей, с юности нагибай шею их, не давай им воли, не смейся и не играй с ними, а сокрушай им ребра, чтобы не вышли из повиновения, — вот что постоянно слышится в вет¬хозаветной педагогии и что наши предки усвоили весьма твердо, так как такие заповеди были им по сердцу, отвечали их нравам и складу жизни
» (23).

Многим церковным людям трудно смириться с мыслью о том, что не на все вопросы в Церкви есть готовые ответы, что в Церкви есть пространство для наших церковных поисков и недоумений.
О том, как млада еще традиция православной педагогики, напоминает одно обстоятельство: до 1867 года в качестве учебника для детей по «Закону Божию» использовалась ну совсем не детская книжка – «Катехизис» митрополита Филарета.
Школьно-аудиторную работу Церковь включилась довольно поздно – это разные вещи: работа наедине и работа в аудитории. Поэтому наивно считать, что можно какие-то дореволюционные книги отксерокопировать и переиздать, что-то всерьёз взять опыта преподавания Закона Божия до революции – это безнадёжно.
И сегодня православную педагогику приходится разрабатывать в режиме поиска, а не перебора цитатных четок – совмещая наработки светской педагогики и возрастной психологии ХХ века с этикой древнего Православия. Каждому православному педагогу и родителю сегодня приходится идти путём творческого синтеза. Но пока практически на всех учебниках ОПК, которые были изданы до сей поры, лежат два проклятия: это проклятие прошедшего времени и проклятие женского рода.

ПРОКЛЯТИЕ ПРОШЕДШЕГО ВРЕМЕНИ
Проклятие прошедшего времени в том, что эти курсы безнадёжно историко-центричны. Они говорят о том, что было когда-то, а не о том, что происходит в жизни ребёнка сейчас. И чем более ребёнок читает эти учебники, тем более он уходит от своего мира, погружается в историю, и тем более рождается отчужденность его от того мира, в который его эмигрируют. «Христос сказал», «преподобный Сергий благословил» – всё в прошлом, всё далеко...
По этой причине я постарался свой курс построить максимально актуализировано. Я вообще убеждён, что разговор о православной культуре в школе в любом возрасте возможен лишь в одной интонации: наш взгляд на твои проблемы.

Взрослеющий Гарри Поттер однажды возмущается: «Какой ерунде нас учат в Хоггвартсе! Вместо того, чтобы учить нас колдовству, лучше бы нам рассказали, как мальчик может понять девочку!». Именно о проблемах жизни и внутреннего мира современного ребенка должен быть наш курс.

Именно потребностью вынести разговор о православии за рамки истории древнего мира объяснялся подбор многих сюжетов в данном учебнике.
Так, для урока «Монастырь», можно было найти огромное количество дивных преданий из истории православного монашества – но я выбрал Луку Войно-Ясенецкого по той причине, что он наш современник. Значит, вместо иконы можно помесить его фотографию, а не икону (ведь икона воспринимается современным школьником как нечто условное и говорящее о фантазийном или древнем мире). Кроме того, он врач-хирург, учёный, и поэтому со временем память о нём помешает школьнику, (а, может, и педагогу) воспринять дикий миф о том, что якобы христианская вера и наука находятся в конфликтных отношениях.

Или, например, идёт урок «Милосердие». Для него также модно было бы найти множество примеров из истории. Я же рассказываю эпизод из жизни Иннокентия Смоктуновского и опять же помещаю его фотографию. Я исхожу из того, что эту книгу будут читать не только дети, но и их родители. Имя Смоктуновского вряд ли что-то скажет детям (мало кто из них смотрел даже «Отроки во вселенной»). Но это имя безусловно теплое для их родителей и учителей.

Так вот, Смоктуновский говорил: «Я, может, и жив только потому, что верую в Господа. Я через все тяготы войны прошел, когда со мной ну только смерти не было, она просто случайно мимо прошла. Он, наверное, берег меня для каких-то маленьких моих свершений… До войны я жил у тетки, мне было шесть лет, в какой-то праздник она дала мне тридцать рублей: «Пойди в церковь, отдай на храм». Тридцать рублей! Я помню, они были такие длинные, красненькие. А мороженое, которое я так любил, стоило двадцать копеек. На эти деньги года полтора можно есть мороженое! Нет, не отдам я тридцать рублей каким-то тетям и дядям в храме. Я уже принял решение, что оставлю деньги себе, а тетке скажу, что отнес. И тем не менее почему-то все равно иду к храму. Сам не понимаю, как с зажатым кулаком я оказался около церкви. Зашел внутрь, там было так красиво, я стоял весь разомлевший, а потом легко подошел к служителю и сказал: «Возьмите на храм, возьмите, пожалуйста»… И вот сейчас я убежден, что это Господь меня испытывал. С той поры я понял, что Кто-то на Небе поверил в меня. Если бы тогда я не отдал эти деньги, я не смог бы пройти  войну, плен, тюрьму».

…Месяц назад я рассказал эту историю Олегу Табакову. Он удивился и сказал, что у него такая же история была. Он с бабушкой жил на окраине Саратова. Недалеко был лагерь немецких военнопленных. В 1944 году в нескольких городах прошли прогоны немецких военнопленных по улицам. Шла репетиция такого прогона в Саратове. Немцев построили, прогнали к замёрзшей Волге. Там они помёрзли с часик и потом их погнали обратно в бараки. И моя бабушка, - говорит Табаков, почему-то сжалилась над ними. Это странно, потому что у неё к этому времени один сын пропал без вести на войне с немцами, другой сын вернулся с нее калекой. А она, увидев, как они мёрзнут, отрезала им от своего пайково-карточного хлебушка половину и говорит: «Олежек, отнеси!». «Мне было так страшно – я боялся  наших конвоиров, я боялся овчарок, я боялся этих немцев… Но я пошёл и отнёс им этот хлеб и – бегом назад. И я убеждён, что Господь за этот хлеб меня отблагодарил: в 1992 году, когда гайдаровские реформы довели до голода, было впору закрывать театр. И вдруг, в самую трудную минуту, звонок из Ленинградского морского порта: «Вам пришёл контейнер с гуманитарной помощью из Германии».
Оказывается, какие-то театры в Германии решили собрать помощь театру Олега Табакова. Несколько раз в году они присылали эти контейнеры, и это помогло выжить артистам, не закрыть театр. «Я убеждён, что так вот та горбушка мне вернулась от Бога»…

Еще пример актуализации – глава «Чудо». Сколько чудес было в истории Православной Церкви, а я рассказываю только одно – это чудо из жизни семьи нынешнего патриарха Кирилла (и снова становится возможным фото и узнавание человека из учебника).
«Мой дед более двадцати лет просидел в тюрьмах только за то, что он боролся за сохранение православной веры. Когда его забирали — а дело было в 1932 году — то бабушка обратилась к нему и сказала: «На кого же ты нас оставляешь? Ты видишь, что голод идет!». Тогда дед сказал: «Я иду страдать за Христа — волос не упадет с вашей головы». И вот когда в доме не осталось ни одного грамма муки, бабушка испекла вечером для семерых детей лепешечки, раздала им и сказала: «Дети, у нас нет ничего, что мы завтра сможем покушать. Мы завтра начнем умирать». А ночью раздался стук в окно, и бабушка услышала голос: «Хозяйка, выходи». Вышла — никого. А рядом с дверью стоит большой мешок муки. Этот мешок муки спас мою семью и дал возможность родиться мне».

ПРОКЛЯТИЕ ЖЕНСКОГО РОДА
У нашей педагогики вообще, и, тем более, педагогики церковной слишком женское лицо. Когда лет 15 назад я переходил на работу в Свято-Тихоновский богословский институт, то спросил тамошнего проректора:
— Большинство ваших учащихся — девушки. Как устроен семинарист, я знаю, а вот что такое девушка, изучающая богословие?
И в ответ услышал:
— Видите ли, отец Андрей, лексикон Эллочки-Людоедки состоял из двенадцати слов. А наши студентки обходятся четырьмя: искушение, смирение, послушание, благословение.
На этом лексиконе мужчину не воспитать.
Как воспитать в мальчике мужчину? Как не лишить его активного, творческого, агрессивного начала? Как не растворить его в бесконечных моралях и проповедях о «послушании»? В святоотеческой литературе смирение кладется в основу духовной жизни. А само смирение поясняется так: «Не сравнивать себя ни с каким другим человеком». Для взрослого человека это очень хороший совет. Но можно ли мальчика воспитывать с этим назиданием?
У детей все построено на соревновании. Вы ведете двух мальчишек домой. Дорога им знакома, страха перед неизвестным нет. И что — два мальчика одного возраста просто так дошагают с вами до своей двери? Нет, конечно, метров за 50 они сорвутся в перегонялки: «Кто первый добежит?!». И так всюду: «Кто первый построит», «Кто первый мороженое съест», «Кто первый прочитает»... Так как же воспитать в мальчике мужчину, если ему все время твердят про послушание и смирение? Как совместить романтику конкуренции, желание первенствовать,— по-моему, естественное для мальчика,— с нашей православной проповедью смирения?
Женское начало  уж очень резко чувствуется  в некоторых учебниках ОПК. В одном из них на первой же странице читаю: «Дорогой друг! Ты живешь в красивом мире нашей Родины». Такая эстетическая подача – это чисто женский подход, и мужика любого возраста вне зависимости от того, 7 ему лет или 70 от такого начинает просто тошнить.
Поэтому я попробовал написать мальчуковый учебник.

ЕРЕТИЧНОСТЬ УЧЕБНИКА
Следующая черта этого учебника – он еретический. Слово «ересь» - «выбор», от глагола «эрэо». Выбор был прежде всего в том, что от очень многих сюжетов приходилось отказываться. Курс очень короток. Всего 26 уроков. При этом и на них наложено очень искусственное ограничение: тело урока 2600 знаков. Таким был каприз издательства «Просвещение». Я не представляю себе гуманитарного учебник 5-го классе, в котором бы объём урока – 2600 знаков на двух страничках.

Конечно, сначала я возмущался. Потом меня успокоила одна еврейская притча – я подсмотрел её в учебнике иудейской культуры. Юноша нееврей подходит к раввину и говорит: «А во что вы, евреи, верите? Расскажи мне ваш, еврейский закон. Только, знаешь, у меня времени нет ваши еврейские сказки долго слушать, поэтому я встану на одну ногу, и пока я стою на одной ноге, ты мне быстренько всё расскажи». Раввин согласился с таким ограничением и ответил: наш еврейский закон такой: люби Бога всем сердцем твоим и люби ближнего, как самого себя.

Такой же сюжет мы встречаем и в Евангелии: Христос в этом видит суть еврейского закона ветхозаветного. Но в этом раввинистическом варианте мне понравился нюанс, уточняющий рамки ожидаемого ответа: «пока я стою на одной ноге». Это очень точно: если ты любишь свой предмет, ты будешь готов рассказать о нём на любом пространстве, даже в жанре миниатюры. Марина Цветаева сказала: «Правота ищет помоста: всё сказать – пусть хоть с костра!». Столь же замечательны слова физика-ядерщика Нилса Бора, сказанные им своему коллеге: «Если ты не можешь объяснить суть своей работы уборщице, которая прибирается у тебя в лаборатории, значит, ты сам этого не понимаешь».
Можно было бы, конечно, тратить энергию и силы на то, чтобы скандалить: «нам мало дали!». Но лучше даже и на столь малом пространстве попробовать создать педагогические миниатюры.

Я вчера уже говорил, что величайшим искушением для православного педагога будет вместить в это малое пространство всё знание о Православии. Не надо этого делать. Не надо делать детей православными энциклопедистами. Знаете, я даже студентов МГУ ежегодно спрашиваю: «Ребята, как Вы хотите: я могу пробежать по всем темам быстренько, и за год сориентировать вас в разных отраслях православного богословия. А можем избрать три-четыре темы для копания. Целых 2 месяца мы можем читать лишь одну страницу Библии. И студенты МГУ всегда выбирают: нет, давайте копаться! Пусть лучше немного, но покопать глубоко и в одном месте. И в этом есть своя правда -  ты в этом получаешь какой-то метод, навык, а владея им, ты и сам найдешь нечто интересное в других текстах.
Помните старый советский анекдот: ЮНЕСКО объявляет год слона. Реакция разных стран: немецкие учёные выпускают многотомную энциклопедию «Введение в слоноведение». Американские учёные выпускают 20-страничную брошюрку «Всё о слонах». Французы издают иллюстрированный альбом «Любовь в мире слонов». Советские учёные выпускают двухтомник: «Россия – родина слонов» и «Советский слон – самый лучший слон в мире». А монгольские учёные выпускают труд «Монгольский слон – лучший друг советского слона».

Так вот, не надо идти американским путём и писать «Всё о слонах». Не надо в 26-урочный объём пытаться вместить весь желаемый объём знаний о Православии. Лучше обжиться в двух-трех темах и через них показать красоту и мудрость Православия.
Поэтому, например, в учебнике просто нет библейской истории. Нет и пересказа Евангелия: нет последовательного рассказа о жизни Христа, о Его чудесах и проповеди. Нет рассказа о Рождестве Христовом.

Для этого есть 2 мотива: Во-первых, наш курс является летним и Рождество Христово в него просто календарно не укладывается. Во-вторых, - я сейчас скажу фразу, которая, конечно, противоречит тому, что Вы видите в моей фигуре, но люди более умные чем я, говорят, что из-за стола надо вставать с лёгким чувством голода.
Вот также и с нашим курсом. Я надеюсь, чтобы педагоги, родители, и дети по окончании нашего маленького курса заметят, что что-то интересное, очевидное и важное сюда не уместилось, и поэтому скажут: «Товарищ Фурсенко! Послушайте! Как же так можно! Давайте больше часов!». Так что мое молчание – это моя небольшая провокация.
«Еретичность» учебника состоит ещё и в том, что в православной культуре Книга одна – Библия. Все остальные христианские тексты - лишь комментарии к ней. В этом же учебнике всё наоборот: библейские сюжеты используются только как комментарии к сюжету урока. Вот, скажем, урок «Труд». В этом уроке появляется рассказ о том, что, когда Бог создал людей – Адама и Еву, Он дал им заповедь  труда – повелел «возделывать сам эдемский». Но люди вместо того, чтобы трудиться, пошли лёгким путём – путём магии: скушай яблочко и всё будет хорошо… Это врезка в последний урок курса. Я не могу себе представить учебник Закона Божия, в котором о создании людей и грехопадении рассказывалось бы на последнем уроке, а не на первом. Я не могу себе представить учебник Закона Божия, в котором сюжет, столь значимый для богословия, оказался бы низведен до статуса лишь подпорки, иллюстрации к общему ходу урока, к его главному тезису о честном и совестном отношении к труду.
Или, скажем, есть урок «Христианское отношение к природе». И в этом уроке  текстовая иллюстрация на полях – библейский сюжет о  потопе. Главная тема урока - ответственность человека за, экологический кризис, экологически ответственное поведение. И опять же обращение к Библии лишь иллюстрирует этот тезис: Библия рассказывает, как однажды из-за человека мир уже пострадал...

Ещё один пример разборчивости учебника – урок о 10 заповедях. Упоминается, что заповедей было 10, а разбирается только 6. Первые 4 заповеди, собственно религиозные (хранение субботы, воздержание от идолов и т.п.) просто не разбираются. В учебнике Вы не встретите и рассказа о Вселенских соборах...
Учебник вопиюще неполон ещё и потому, что в нём нет разговора о Св. Троице. Если честно, мне, профессору богословия, сложно объяснить догмат о Троице даже семинаристам. А как будет нецерковный педагог говорить о Троице перед нецерковными детьми – это вообще трудно себе представить! Поэтому в учебнике есть лишь упоминание о Троице цитат из Евангелия: «Идите и крестите народы во имя Отца и Сына и Святого Духа». Это значит, что мы не прячем наш самый трудный догмат, но и объяснить его на таком пространстве и такому возрасту вряд ли сможем.

Некий разговор о Троице чуть-чуть намечен в главе «Чудо».  Там посыл такой. С точки зрения  православного богословия, даже фраза «Бог единичен» или «Бог троичен» - не корректна. Бог – сверхчислен. Здесь уместен переход на язык Дионисия Ареопагита с ключевой для него приставкой ипер- - сверх. Бог выше наших слов, терминов, ограничений и стереотипов. Бог – свободен. Он дал законы нашему миру, но Он Сам законам этого мира не подчиняется – в том числе, и законам арифметики.
Отношения Бога и мира - это отношения автора и книги. Вот моя книга, я могу её взять и переписать, поменять порядок глав, поменять текст, сюжет. Эта книга – это не есть я. Если в этой книге Вы оторвёте страницу, это не означает, что у меня Вы оторвали ухо. Судьба этой книги – это не моя судьба. Читая эту книгу, можно составить представление обо мне – в какой-то мере эта книга презентует меня – это правда, но эта книга – это не я.

Вот, скажем, Толкиен создал интереснейший огромный мир Средиземья, придумал для него особые языки – язык эльфов, орков, гномов и т.д. Но кто при этом сам Толкиен – гоблин, гном, орк, эльф? Нет, Толкиен остался просто англичанином. Т.е. он придумал волшебный мир, но сам не стал его частью. Толкиен не подчинил себя законам того мира, который он создал.

Вот также и Бог, создав мир, остаётся трансцендентен по отношению к законам мира, который Он создал. Если в нашем мире есть закон, по котрому единица не может равнять трём, то на Творца этот закон не распространяется.

В богословии такой метод называется методом апофатики: не приписывай Богу человеческих ограничений. Бог – это не то, не то, и не то. «Мои мысли – не ваши мысли, и Мои пути – не ваши пути», - так Бог говорит пророку Исайе.

Именно таким путём можно попробовать примирить логику серьёзного верующего мусульманина с существованием христианства. Не обратить мусульманина в христианство, а примирить его.


Я хочу обратить внимание учителей, что есть две разные интеллектуальные процедуры: объяснить и доказать – это не одно и то же. Доказать – это значит понудить моего собеседника к согласию со мной. А объяснить – это тоже означает доказать, но гораздо более слабый тезис. Объяснить – это значит доказать, что я не идиот, что вот такая точка зрения по-своему оправданна, в ней есть своя логика, своя обоснованность. Ты можешь эту позицию не принимать, у тебя тоже есть свои аргументы, но и твой оппонент, твой собеседник не дебил. И в этом смысле очень важно уметь в том числе и мусульманам объяснять, что у христианства есть своя логика.
Отношение мусульманского богословия к христианскому весьма своеобразно: всё, что говорит ислам говорит о Боге, совершенно верно с точки зрения Православия. Мусульманин скажет, что существует Единый Бог. Христианин ответит: Аминь! Мусульманин скажет, что этот Бог бесконечен и непостижим – христианин соглашается. Мусульманин скажет, что Бог создал наш мир, управляет им и будет его судить в последний день – и тут христианин согласится.

Расхождения начинаются тогда, когда мусульманский богослов начинает что-то отрицать. Например: «Бог един, и поэтому Он не может быть троичен». Или: «Бог есть Дух, Он велик, и поэтому Он не может стать человеком». Или «Бог один, и потому у Него не может быть Сына».
Вот здесь, когда христианское ухо слышит «Бог не может», у православного богослова загорается сигнал тревоги и недоумения: «Подожди! Ты сам-то слышал, что и как ты сказал? Что значит: не может? Бог и не может? Всемогущий – и не способен? Кто ты, чтобы Богу указывать, что Он может, и чего не может? Где тот гаишник, который может перед лицом Бога зажечь красный свет? Бог – свободен, и Он может творить даже то, что с нашей, человеческой точки зрения это может казаться безумием. Любовь – вот источник Божественного безумия. Любовь способна на безумные поступки...».

При презентации христианства перед лицом радикально монотеистических людей, будь то иудеи, мусульмане, важно объяснить: христиане полагают, что, Бог бесконечно высок, и поэтому наши ограничения до Него не достигают. И – напротив: Бог есть Любовь, и поэтому по любви Бог может снисходить до наших ограничений, подчинять себя нашим, человеческим законам, как Христос подчинил Себя еврейским законам, приняв обрезание. Но это поступки любви, а не необходимость, навязанная законом. До самого события Рождества или Распятия никто из людей не мог бы догадаться, что оно будет – потому что это совершенно не человеческая логика, не человеческие поступки.


ПАРАШЮТ ДЛЯ НЕВЕРА
Наконец, говоря об учебнике в целом, надо сказать, что наш курс нарушает одну из фундаментальных аксиом педагогики. Эта аксиома гласит: в глазах детей авторитет учителя должен остаться безукоризненным.  И вот этой аксиоме наш курс угрожает. Почему?
Потому что, к сожалению, педагог зачастую о теме урока будет знать не более того, что написано в детском учебнике. Потому что педагоги будут людьми нецерковными, у них нет религиозного бэкграунда. До звонка, возвещающего о начале их урока, религия оставалась вне их кругозора.
Министерство образования чрезвычайно опасливо готовит педагогов по этому курсу, оберегая их от контакта с Церковью и с защищая от изобилия религиозных знаний. Это же смешно, когда на курсах тьюторов в Москве разговор о Православии занимает 1 мою лекцию, причём, как видите, большая ее часть – разговор об идеологии о методике курса, а не собственно о Православии.
В нормальной ситуации учитель должен прослушать как минимум 20 лекций на ту тему, которую он потом уложит в два урока с детьми. А тут все наоборот.
Расскажу вам инцидент в Брянске. В этой области губернатор несколько лет назад ввел обязательные уроки основ православной культуры. И вот одна учительница, человек вполне нецерковный,  была мобилизована на этот проект. К очередному уроку она не успела подготовиться. Но думает, ничего, почитаю учебник вместе с детьми с выражением – пронесет. Читает… Переворачивает страницу, а на ней, икона Пятидесятницы - в этот день на апостолов сошел Святой дух в виде языков пламени. Видя языки пламени, учительница от неожиданности выпалила: «Ой, у них пожар, что ли?!».
Вот для того, чтобы учителя не попадали  в такие ситуации, в каждый урок я вложил парашют для нецерковного педагога. Парашют - это возможность уйти от конфессиональной тематики, перевести дискуссию в классе на более понятные для нецерковного человека сюжеты.
Вот урок – две полосы. 2600 знаков. По требованиям СанПИН дети в конце четвертого класса должны читать со скоростью 80 – 90 слов в минуту. Значит, им этот урок - на 10 минут чтения. Что делать остальные полчаса? Вести диалог с классом по теме урока. А текст урока построен так, что в нем есть развилки - возможность перевести разговор на привычную тему – моральную, историческую, литературную.

Tags: ОПК, Учебник
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments