диакон Андрей Кураев (diak_kuraev) wrote,
диакон Андрей Кураев
diak_kuraev

Categories:

Эхо. Ноябрь.

Т.Фельгенгауэр― Здравствуйте. Это программа «Особое мнение», меня зовут Татьяна Фельгенгауэр. И я приветствую в этой студии дьякона Андрея Кураева. Общенациональный траур в стране в связи с авиакатастрофой над Синайским полуостровом. Мы услышали только сегодня президента. Сегодня он сказал какие-то первые слова уже лично на встрече с министром транспорта. В ситуации, когда произошла вот такая большая трагедия, насколько вообще нужны, уместны слова от власти? Или, все-таки, скорбь – это дело закрытое и частное?
А.Кураев― С одной стороны, когда публичное лицо начинает высказывать свои соболезнования в такой ситуации, это лицо подставляется под обвинения в черном пиаре, пиаре на чужом горе. Мол, видите, я здесь тоже рядом как-то чего-то делаю. Когда потонул «Курск» и Путин, не поехал в Мурманск, мне кажется, это было правильно, потому что излишняя суета вокруг него, ФСО и так далее скорее мешали бы работать, оттягивали на него внимание, в том числе и адмиралов и чиновников, а не помогали бы.
Поэтому здесь должна быть какая-то выработанная культура действия, определенные стандарты. Скажем, при ЧП такого уровня любую командировку премьер или премьер прерывают, и уж точно как минимум появляются лично перед телекамерами и что-то говорят. Каждому министру выстраиваться в очередь к микрофону совершенно не обязательно. Но глава государства, мне кажется, мог бы задать тон изначально и вывести этот разговор из политического контекста в контекст чисто гуманитарный, чисто человеческий. И тем более, когда беда произошла с жителями его родного города.

Т.Фельгенгауэр― Да, вот это же тоже важно. И все обратили внимание на то, что это же Санкт-Петербург, это город Владимира Путина, город, в котором продолжается траур.
Насколько здесь вообще реакция общества?.. Я знаю, что вы – активный пользователь интернета и соцсетей. Насколько, вот, в этом плане нынешние времена оказались, не знаю, хуже, как-то неправильнее, аморальнее, когда каждый пытается «Вот, я у себя в Facebook как-то вот так напишу или, наоборот, скажу, что вы все оскорбительно и неправильно себя ведете»?
А.Кураев― Ну, во-первых, я не думаю, что наше время в этом смысле аморальнее иных времен. Говорят, что иногда в былые столетия маленьким детям даже не сразу давали имена, а ждали, выживет или нет малыш в первые месяцы жизни, когда была огромная младенческая смертность.
И отношение к смерти, в том числе к детской смерти, оно было более «нормализовано» в том смысле, что это считалось некоей нормой и неизбежностью. Сверх-нормальное чудо – это если кто-то выжил. А потеря человека – ну, в порядке вещей в мире ежегодных войн. Когда почти каждый год набег милых соседей каких-то или, напротив, ты направляешься к ним с набегом но тоже с потерями. Смерть вообще и ранняя смерть в традиционной культуре не есть форс-мажор. Современное общество, все-таки, больше ценит индивидуальную человеческую жизнь.
С другой стороны, современные медийные и иные информационные пространства нас делают немножко лицемерами и немножко глухими –ибо слишком много передают кровавых сообщений. Одно дело, человек в закрытом мирке своего села, когда максимум, что до него доходит, это новости из уездного городка. Из столицы новости приходят несколько раз в жизни – скончался такой-то император, вот у наследника свадьба, вот и у него родился наследник. Вот, собственно, такие новости доходят из столицы, не более того, в обычное время.
А сегодня мы ежедневно слышим о бедах по всему миру. Да и сам формат новостных передач – он коллажирует мозги. То есть вот сейчас рассказали о беде, а тут же что-то другое.

Т.Фельгенгауэр― И немного о погоде.
А.Кураев― Да. Знаете, есть такой печальный, но по-своему очень точный анекдот, как еврей сидит на пепелище своего родного дома, горько плачет. Подходит к нему сосед и говорит «Абрам, что случилось?» — «Ой, слушай, ты меня спрашиваешь. Ты что, сам не видишь? Смотри, дом сгорел, жена сгорела, дети сгорели, всё сгорело». Сосед говорит «Ай-яй-яй, какая беда. Ну а что еще новенького?». Вот так родилась журналистика.
Немножко о беде или множко о беде, а потом «А теперь о погоде». А новости спорта? Даже в день траура никто новости футбола не отменял. Какой футболист где чего забил, в какую команду перешел, что сказал какой-то главный тренер – это обязательно должно быть донесено до всего якобы скорбящего человечества.
Вырабатываются определенные стандартные реакции, в том числе и у блогеров - как надо говорить. Стандартные и потому малость лицемерные. Я это чувствую и по этой причине иногда и кажусь очень невежливым, потому что сознательно выношу эти ритуальные фразы за скобку. Понятно, что утро доброе, или, напротив, утро не очень доброе, но можно сразу перейти к реальному обсуждению, да? То есть будем считать, что все формальности мы сказали, убедились в адекватности друг друга, так более не будем на это тратить время, а сразу перейдем к другому уровню обсуждения.
Поэтому на очень многие вещи, которые происходят, я никак не реагирую у себя в блоге. А если реагирую, то без, таких вот формальностей.

Т.Фельгенгауэр― А, вот, в дни таких больших трагедий служителям церкви приходится, ведь, отвечать гораздо больше на вопросы от своих прихожан?
А.Кураев― Вряд ли.
Т.Фельгенгауэр― Нет?
А.Кураев― Нет.
Т.Фельгенгауэр― Вопрос: почему? Как такое могло случиться?
А.Кураев― Нет. От прихожан – нет.
Т.Фельгенгауэр― Нет?
А.Кураев― Потому что прихожане – люди церковные, они прекрасно знают, что история церкви, самой церкви – это тоже череда того, что на современном языке назвали бы трагедиями. У нас почти все святые – это мученики. То есть хорошие люди, которые были убиты, в общем, за то, что они хорошие люди. Почти все мы носим имена именно в честь этих людей. Вера, Надежда, Любовь, мать их София и так далее. Редко, кто носит имя в честь князя Владимира, который не был мучеником.

Т.Фельгенгауэр― О князе Владимире поговорим сегодня еще.
А.Кураев― А в основном в честь мучеников носят имена. И поэтому прихожане, которые это знают, они понимают, что мы живем во Вселенной, у которой вывихнуты суставы. И она нуждается в Спасителе. Не всё в ней нормально.
А у людей страны, которые присматриваются к нашей вере, и вправду, такие вопросы есть. И это хорошо, если они их задают. И еще лучше, если они задают с надеждой вступить в диалог, что-то расслышать, анне забросать вопросами как камнями.

Т.Фельгенгауэр― Люди больше идут в церковь в такие дни скорби? Они ищут там какое-то утешение и объяснение, может быть?
А.Кураев― Нет. Если в такие дни не-прихожане идут в церковь, то лишь для того, чтобы просто поставить свечку, а не для вопросов и ответов. Поэтому я не думаю, что в эти дни надо увеличивать число дежурных священников и катехизаторов, которые могли бы вести такие диалоги. Так что церковь в проповедническом смысле не использует такого рода события.

Т.Фельгенгауэр― Ну… Я не к тому, что там сама церковь должна подменить собой психологов МЧС, которые работают с родственниками или близкими.
А.Кураев― А вот тут священники обычно присутствуют – их приглашают. Разных конфессий, если это необходимо. Это служение тоже есть.

Т.Фельгенгауэр― Просто я говорю о том, что возникает потребность у человека (пусть даже он не был знаком с жертвами этой авиакатастрофы), потребность поговорить с живым человеком – не с экраном монитора.
А.Кураев― Пожалуйста. Понимаете, вот вчера я был в храме у себя, служил. Довольно много людей подходили потом с вопросами, но не с темой катастрофы.

Т.Фельгенгауэр― Ну, и я тогда не буду приставать к вам с этими вопросами. По поводу князя Владимира, которого вы упоминали. Уже буквально завтра, во вторник в полдень в Москве на Боровицкой площади пройдет церемония открытия закладного камня на месте установки памятника святому князю Владимиру. Участвует, между прочим, Патриарх Всея Руси и московский Кирилл, и министр культуры Владимир Мединский, и мэр Москвы Сергей Собянин. В общем, все главные люди столицы. И не только столицы. Почему так нужен этот памятник, да еще и в охраняемой Юнеско зоне?
А.Кураев― Вот у меня это как раз главный вопрос, который у меня остался. А ЮНЕСКО в курсе? Разрешение таможня дала?
Т.Фельгенгауэр― Их сегодня уведомили.

А.Кураев― А, уведомили? Согласия не дождались… Немножко пугает эта скоропалительность: обязательно в этом году и в этот день что-то такое обозначить. Я считаю, что было бы хорошо 4 ноября ограничиться просто подписанием «декларации о намерениях». Вот, все упомянутые лица подписывают договор, что да, Москве такой памятник нужен и давайте, не торопясь, с перспективой, может быть, на несколько лет объявим нормальный конкурс. Отдельная тема, конечно же, выбор места. И потом уже будем его ставить.
Что касается выбора места. У нас часто говорят о том, что центр Москвы перегружен, все туда едут. А надо бы сделать районы Москвы равноценными с точки зрения качества жизненной среды. А жизненная среда –это еще и насыщенность памятниками архитектуры и монументального искусства. Почему где-нибудь в спальном районе, ну да, пусть рядом с рекою, нельзя поставить такой памятник? И он стал бы замечательной достопримечательностью – местной, но федерального уровня, и жители им бы гордились, говорили бы «Вот у нас есть, а у вас нет. Заезжайте к нам. Заодно и пирогами угостим, и князя Владимира покажем».
Мне непонятно, почему решили во что бы то ни стало в центр вставить новодел. Я не знаю, украсит этот памятник или он, напротив, помешает, потому что, действительно, место это очень деликатное, где с любыми вертикалями, а тем более тяжелыми надо быть очень осторожными.
Второе: я, простите, совсем не уверен в художественной ценности того монумента, который предлагается. Это совершенно традиционный и скучный истукан. Солдатик по стойке «Смирно» и куда-то указующая длань.
Легким движением руки его можно превратить во что угодно, хоть в Дзержинского. Слегка там подправить, что-то убрать, что-то добавить. В общем, я не увидел там какой-то художественной идеи интересной. Ну, просто ее там нет.
Конечно, я идиот, я сужу по фотографиям макета. Я здесь профан, честно скажу. Но все вижу, что предложенная скульптура не к небу зовет, а к земле придавливает. Но, может, так и надо, может, это, таково и в самом деле многовековое самосознание нашей власти: это что-то такое тяжелое, монументальное, давящее, которое свой сапог ставит мне на голову. Может быть, это и задумано?

Т.Фельгенгауэр― Так почему же святой князь Владимир должен ассоциироваться с нынешней властью одним своим видом?
А.Кураев― Я-то хотел бы, чтобы не ассоциировался. Но пока иных ассоциаций не получается.
Мне кажется, что князь Владимир окрылил историю России, он ей придал какое-то очень интересное, летящее измерение, измерение смысла. С ним пришло измерение удивительной свободы, свободы переменчивости, свободы вдруг что-то значимое, но оставить позади и сделать прыжок в нечто новое и неизвестное. Он же - суперкреативщик, собственно говоря. И зачем же такой банальный памятник ему ставить? Мне вот это непонятно.

Т.Фельгенгауэр― Но это вот… Вот, мы с вами в перерыве говорили про то, что есть там некие ритуалы. А тут вот тоже? Что-то хотят, какой-то ритуал совершить, вот, непременно в этом году и в этих датах, вот, ну, нужно и не важно, как это будет выглядеть?
А.Кураев― Мне кажется, сегодня вполне достаточно было бы подписания договора о намерениях «Мы это хотим, но мы, адекватные люди, понимаем, что в чем-то поторопились, что-то не удалось. Поэтому из уважения и к князю Владимиру, и к нашей стране, и к населению, давайте возьмем некую паузу, осмотримся на местности, и найдем нужные точку и стиль».

Т.Фельгенгауэр― Вот, наш слушатель Илья спрашивает «Установить памятник не проблема. А, вот, сносить памятники – это по-христиански? Ну, например, набивший оскомину Мавзолей», — пишет Илья.
А.Кураев― Ну, я думаю, что убрать Мавзолей уже невозможно – он, надо сказать, очень тактично и красиво вписан в ансамбль Красной площади. Этого отрицать нельзя. Мне очень не нравится тот персонаж, который там вот лежит без савана. Его след в нашей истории мне очень не нравится. Но как архитектурная форма мавзолей интересен. И он, действительно, вписался. И это уже неотъемлемая часть Красной площади и ее истории. Но, может, его перепрофилировать как-то?
Т.Фельгенгауэр― Я даже боюсь представить, во что же можно перепрофилировать это помещение с такой-то историей?
А.Кураев― А я не знаю. Поскольку я, опять же, не знаю его планировки серьезно внутренней, да? Но что-то, наверное, можно сделать. Например, музей «Брестского мира». Важная точка нашей истории и прямо связанная с данным не-покойником.
И, кстати говоря, мне как раз не очень нравится то, что, скажем, Путин принимает парады 9 мая на какой-то трибунке, которая заслоняет собою Мавзолей.

Т.Фельгенгауэр― А надо подняться, вот, как в старые добрые времена?
А.Кураев― Кстати, я бы совсем не возражал, да.
Т.Фельгенгауэр― Ну, смотрелось бы… Слушайте, ну, было бы тогда совсем страшно. Нет? Военный парад, на Мавзолее, значит, вот эти вот люди стоят.
А.Кураев― Ну да. Что ж поделаешь?
Т.Фельгенгауэр― Можно бобровые шапки выдать. Или какие там они у них были?
А.Кураев― Если по погоде - то почему нет?
Т.Фельгенгауэр― Ну, хочется какого-то движения вперед, ведь, какого-то развития. А получается, что мы постоянно пытаемся вернуться назад.

А.Кураев― Да. Движение вперед… Так уже объявили, что пионерскую организацию будут создавать.
Т.Фельгенгауэр― Да. Это прекрасное движение вперед. Но это, правда, очень… Как-то всё вместе складывается в довольно какую-то невероятную и довольно неприятную картину. Потому что неужели у нас нет ничего с пометкой «Сейчас», «Завтра», «Через 10 лет»? Почему у нас есть всё там «20 лет назад», «50 лет назад», «70 лет назад»?
А.Кураев― Да нет, у нас были и такие пометки на будущее. Перевооружение армии до 2020 года или 2025-го, да?
Т.Фельгенгауэр― Удвоение ВВП объявляли когда-то.
А.Кураев― Да, да, да. Вот, не знаю как, Португалию там нагнали уже или нет по уровню жизни? Это же обещано было к 2010 году нам нашим национальным лидером.

Т.Фельгенгауэр― Про то пока неизвестно. С другой стороны, вот у нас как-то зато довольно легко, судя по всему, начинают участие в каких-то войнах, и здесь я бы хотела, чтобы вы прокомментировали выступление Патриарха, потому что сказал он, что он верит в успех военной операции России в Сирии, и вообще как-то комментирует всю эту ситуацию, говорит, что РПЦ готова вместе с мусульманами бороться за мир на Ближнем Востоке.
А.Кураев― Послушайте, я не слышал этого выступления. Он точно сказал, что именно верит в это?
Т.Фельгенгауэр― Ну, вот, я могу вам процитировать: «Сегодня Российская Федерация активно принимает участие в борьбе с терроризмом. Очень надеемся, что вместе со многими другими, кто желает подлинного мира на Ближнем Востоке, удастся достичь изменения ситуации к лучшему, стабилизировать политическую ситуацию, но самое главное, победить терроризм, остановить кровопролитие».
А.Кураев― Нет, ну, «надеяться» — это нормально. Вы просто поймите, для религиозного лидера слово «вера» — оно в известном смысле табуировано. И круг веры христианина – он достаточно ясен и он исчерпывается Символом веры. Поэтому верить в победу «Спартака» или в успех какой-то военной операции – это пусть люди очень светские так балуются со своим языком. То есть, видите, я, все-таки, рад, что Патриарх именно так не сказал.

Т.Фельгенгауэр― Но тем не менее, когда он комментирует военные операции, это нормальная тема для Патриарха?
А.Кураев― Слушайте, я бы тоже очень хотел, чтобы наши доблестные летчики всех там разбомбили и на крыльях победы вернулись домой, провожаемые заплаканными сирийскими девушками, сердца которых смертельно ранены нашими красавцами.
Мне бы хотелось, чтобы у нас всё было, и нам за это ничего не было.
Т.Фельгенгауэр― Так не бывает.
А.Кураев― Вот в этом вся проблема. То есть вопрос именно в последствиях. Очень просто так отключить на секунду мозги и сказать «О, как здорово! А давайте еще и туда отбомбимся, и до Киева на танках дойдем за 2 дня, а через недельку и у Ла-Манша будем». В пивнушке помечтать об этом можно и возликовать. Я очень понимаю эти чувства. Порой и сам готов к ним присоединиться. Но не в очень трезвом состоянии, наверное, только. Потому что как только протрезвеешься от этого угара пропагандистского, сразу встает вопрос не только о достижимости такого успеха, но и его его цене (не говоря уже о цене возможной неудачи).
Весь октябрь у меня перед глазами были карикатуры из советского «Крокодила»: «пушки вместо масла». Тогда Кукрыниксы разоблачали чужой империализм. Сегодня эти картинки уже про нашу жизнь.


Т.Фельгенгауэр― За всё есть своя цена. Кто-нибудь, как вы считаете, учитывает эту важную составляющую любого решения, вот, судя по тому, что мы видим?
А.Кураев― Я думаю, что должны учитывать, наверняка учитывают. А, вот, насколько адекватно?.. Для разных людей разные реалии имеют разную ценность, разную цену. То, что для одного будет казаться жизненным и смертельно важным, для другого человека может быть не более, чем щепками, которые вообще неизбежны, когда, валят такой замечательный строевой лес.
Среди цен, которые приходится платить, это не только, инфляция и не только урезание социальных статей бюджета. Каждая бомба чего-то стоит, и деньги откуда-то надо брать, за счет чего-то.
Есть и плата человеческими жизнями. Вот гибель нашего лайнера – это точно не ответка со стороны экстремистов исламистских? Да, пусть у них нету «Буков», которыми можно сбивать лайнер на такой высоте. Но я думаю, в этом регионе мира найти человека, который занес бы посылочку в аэропорт и незаметно там ее пристроил, это не очень большая проблема.
Нередко в истории такое бывало, что война, начавшись, казалась бы, очень далеко от твоего дома, потом какими-то путями все равно приходит к тебе. Не всегда прямыми, но всё равно трагичными.

Т.Фельгенгауэр― Вот еще сразу несколько наших слушателей спрашивают, а, вот, разве благословлять людей на войну – это по-христиански? Пусть это и война с терроризмом.
А.Кураев― Ну, само по себе это традиция, которая есть практически во всех христианских конфессиях – и у православных, и у католиков, и у протестантов. Это традиция много-много вековая.
Но прежде всего, человека благословляют «Спаси и сохрани» - чтобы Господь его спас, чтобы он вернулся к себе домой. Человек, который находится в зоне риска, нуждается в особой молитве. Это совершенно естественно.
Благословить солдата «Да хранит тебя Господь, вернись, дорогой» – это нормально. Сказать: «Останься человеком в бесчеловечной ситуации боя» — это нормально. «Оставь войну там, где она будет. Не приноси ее с собою домой и не веди ее у себя во дворе» — это нормально. А вот, скажем, можно ли благословлять ракеты, оружие? Особенно, если это оружие не оборонительное, а если оно чисто наступательное? Или тем более носит более-менее безадресный массовый характер. Вот, к сожалению, у нас в богословии эти вопросы просто не ставятся.

Т.Фельгенгауэр― А они должны ставиться, эти вопросы?
А.Кураев― Я считаю, что да. При всей их сложности. Потому что в современном мире даже атомная бомба – это скорее психологическое, оборонительное оружие.
Т.Фельгенгауэр― Фактор сдерживания.
А.Кураев― Да, совершенно верно. Поэтому здесь не всё так однозначно. Ну, поэтому тем более, мне кажется, должно быть усилие в том числе и этической, и богословской мысли. Но мне неизвестна дискуссия на эту тему.
Т.Фельгенгауэр― Ну, возможно, как-то их, все-таки, в ближайшее время поднимут люди? Мало ли, кто-нибудь нас слушает.
А.Кураев― Но надеюсь, не из-за того, что тема войны станет актуальной.

Т.Фельгенгауэр― Да, не хотелось бы. Но, вот, еще про Сирию, но уже даже, наверное, не про Сирию, а про террористическую организацию Исламское государство, запрещенную на территории Российской Федерации.
А.Кураев― Вы как настоящая мусульманка. Вот, они произнесли имя Пророка и обязаны добавить «Да будет он благословен».
Т.Фельгенгауэр― Да, да-да-да.
А.Кураев― Вот так же из журналистов тоже сделали каких-то таких странных адептов какой-то секты.
Т.Фельгенгауэр― Она Роскомнадзор называется.
А.Кураев― Но это выглядит просто идиотски, честно скажу. В каждой газете.
Т.Фельгенгауэр― К сожалению, вынуждены это повторять, дабы продлил Роскомнадзор годы существования.
А.Кураев― А давайте, еще добавлять имена тех чья деятельность разрешена в Российской Федерации. Давайте каждый раз добавлять «Роскомнадзор, чья деятельность разрешена».
Т.Фельгенгауэр― Да, сделать так, чтобы и деятельность «Эха Москвы» тоже была разрешена на территории Российской Федерации.
А.Кураев― Хорошо.

Т.Фельгенгауэр― История с Варварой Карауловой, студенткой МГУ, которую уже посадили в СИЗО. Она в Лефортово сейчас сидит и грозит ей вполне себе реальный срок. И адвокат говорит, что ее хотят привлечь по статье, по активному преступлению «Участие». При этом он говорит, что она совершенно не… Ну, как? Она не до конца понимает, что она совершила, и что она находится в эмоциональной зависимой связи с вербовщиком, она не отдает отчет своим действиям. Тем не менее, ну, вот, например, в Госдуме некоторые депутаты настаивают на том, что она должна нести реальное наказание, что она продолжала общаться эти месяцы с вербовщиками, и вообще это всё очень серьезно.
Вот, тут как вы считаете, как было бы правильно поступить? Вот, с одной стороны, есть такая юная девушка, студентка МГУ, вот она убежала
А.Кураев― Поступить по-советски.
Т.Фельгенгауэр― Расстрелять?
А.Кураев― Нет. Назначить психиатрическую экспертизу. Если и в самом деле речь идет о психической зависимости человека, то есть речь идет о его невменяемости, надо эту невменяемость, если она предполагается, установить в экспертном порядке. Вот и всё.
Т.Фельгенгауэр― А нужно ли делать из этого какой-то образцово-показательный процесс, ну, чтобы другим было неповадно тоже так впадать в зависимость от вербовщиков и пытаться убежать через Турцию в Сирию?
А.Кураев― Если эта зависимость, невменяемость, будет доказана, то тогда тоже судьбе этой девушки не позавидуешь, потому что тогда ей грозит пребывание в психиатрической лечебнице – как лидеру пензенских закопанцев. Это тоже не очень радостные вещи. Так что тюрьма – это не единственный способ реакции общества на такого рода девиантное поведение.
Т.Фельгенгауэр― Просто когда она только возвращалась, ее возвращали в Москву, очень много говорили о том, что ее не будут строго наказывать, ее не будут сажать и вообще она будет как свидетель. И относились к ней, ну, скорее с сочувствием.
А.Кураев― Да, я помню. И надо сказать, до сих пор Университет от нее не отрекся (МГУ). То есть из Университета она до сих пор не отчислена.
Т.Фельгенгауэр― Это правильно? Так нужно ее как-то поддержать? И в ваших глазах, это запутавшаяся какая-то молодая девушка или это вот это?..
А.Кураев― В моих глазах ее особо нету. Поэтому я не знаю. То есть я, может быть, пропустил мимо ушей ту информацию, на основе которой нынешняя прокуратура делает такие вот более строгие выводы. Не знаю.

Т.Фельгенгауэр― Еще одна тема тоже по недавнему совершенно заявлению РПЦ. Вопрос о встрече понтифика Папы Римского Франциска и Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла. В повестке дня, ну, говорить о деталях преждевременно. Очень долго (не знаю сколько), в общем, все ждут. Но это же важная была бы встреча? Она нужна, как вы считаете? Нужно ее как-то пытаться приблизить или нет?
А.Кураев― Не знаю. Мне кажется, это то, что интересует только журналистов.
Т.Фельгенгауэр― Да?
А.Кураев― Как некий новостной повод: «А вот такого не было, а состоялось». Мол, некая сенсация.
То есть я не очень представляю себе пока, что реально изменится в мире (даже чисто в религиозном мире – я не про политику говорю) от того, что эта встреча состоится. Не знаю. Будут ли там только протокольные фотографии, дежурные слова за мир, единство, взаимопонимание и сотрудничество.
Когда встречаются лидеры двух стран, у них обычно в портфелях лежит несколько уже почти готовых договоров, которые осталось только торжественно подписать. За ними реальные проекты, люди, деньги и прочее. А, вот, в данном случае что будет в портфелях у этих двух понтификов, когда они встретятся?
Т.Фельгенгауэр― В этом плане более эффективны контакты Патриарха Кирилла с кем?
А.Кураев― Не знаю.
Т.Фельгенгауэр― То есть, в принципе, на жизнь РПЦ мало кто и что может влиять?
А.Кураев― Ватикан не влияет на жизнь РПЦ. То есть если влияет, то только одним очень странным образом: нынешний Папа является таким, очень по-своему забавным зеркалом для наших собственных иерархов, в том числе и для Патриарха, потому что есть, с чем сравнивать …
Т.Фельгенгауэр― Интересно, кто же проигрывает в этом сравнении?
А.Кураев― Проигрываем, к сожалению, мы. Да. Так что я считаю, что у Бога есть чувство юмора, что он двух таких разных людей сделал, тем не менее, современниками.
Т.Фельгенгауэр― Но в этой встрече, ну и вообще в…
А.Кураев― То есть, понимаете, эти встречи – они важны, когда речь идет о встречах враждующих сторон.
Т.Фельгенгауэр― Вражды нет никакой.
А.Кураев― Например, был очень интересный, действительно, визит нашего Патриарха Кирилла в Польшу. Но это было до евромайдана. И тогда была совместная декларация и нашего Патриарха, и кардиналов польских о том, что, время многовековых войн, наполняющих собой всю историю как Польши, так и России, надо оставить в прошлом и, все-таки, по-христиански относиться друг к другу.
Это было красиво, это было правильно и это значимо. Но это тут же было перекрыто тем, что произошло в Киеве. И многовековой спор двух традиционных конкурентов за Киев возобновился, все уже стало не до этих красивых фраз и бумажек.

Т.Фельгенгауэр― Восстановить вообще какие-то связи с Украиной получится в ближайшее время, как вы считаете?
А.Кураев― Церковь связь не теряла. Все-таки, большинство православных жителей Украины по-прежнему пусть и на формальном уровне отождествляют себя с нашей единой церковью. Наши потери там на удивление минимальны.
15-20 приходов в год, которые уходят. Частью, может быть, захватываются, частью сами прихожане и священники голосуют и решают уйти из Московской патриархии на Украине. Но в масштабах десятков тысяч приходов и учитывая то огромное психологическое, пропагандистское давление, которое оказывается по обе линии границы на людей, это, все-таки, удивительно малый эффект.
Т.Фельгенгауэр― Ну, то есть получается, только у церкви и удалось удержаться?
А.Кураев― Как и в начале 90-х годов, я снова поражаюсь. Когда шел парад суверенитетов после распада СССР, разваливалось всё и вся, и единственный, может быть, институт, который не развалился, — это церковь на пространстве СССР. И сейчас она вновь показывает себя достаточно жизнеспособной.
Т.Фельгенгауэр― Не уверена, что успеем – хотела просто еще спросить, как вы относитесь к этой истории с директором библиотеки как раз украинской, когда там за книги женщину арестовали. Но сейчас, вот, правда, под домашний арест вернули.
А.Кураев― Кое-что действительно не очень ясно прописано в законодательстве. Если какая-то книга одного автора запрещена, касается ли это и остальных его книг? Или этой же книги других лет изданий? Ведь живой автор может исправить – то, что в одном издании было, он исправит в следующем.
У меня у самого такие истории были. У меня однажды в Минске пиратское издание вышло моей книжки, и там такие жуткие карикатуры от себя издатель добавил… Кстати, потом его посадили.
Т.Фельгенгауэр― Ужас.
А.Кураев― За антисемитизм. Он издал мою книгу со своими карикатурками, совершенно дебильными. И что же, мне теперь, соответственно, не издаваться ни в Белоруссии, ни в Москве?
Т.Фельгенгауэр― Да нет уж, издавайтесь, пожалуйста. Спасибо. Как-то у нас неожиданно заканчивается программа «Особое мнение». Это было особое мнение Андрея Кураева. Спасибо вам большое. Эфир для вас вела Татьяна Фельгенгауэр. До свидания.
http://echo.msk.ru/programs/personalno/1650758-echo/
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 54 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →